Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Так батя к полудню дальнюю сеть смотрит, ваше сиятельство! — растерялся малец.
— Скажешь слово в слово: князь Александр велел посмотреть сеть до обеда и к часу быть обоим.
Стёпка просиял во всё перепачканное лицо и помчался за ворота. Я вытер ладони о штаны и посмотрел на брата, который с самым равнодушным видом разглядывал крышу конюшни.
— Ты ведь с вечера знал про стол, — заметил я.
— В этом доме, Миш, все всё знают, — фыркнул Саша, вставая с колоды. — Просто вслух говорим раз в неделю, чтобы дворецкого до удара не доводить. Иди топи плиту, есть охота.
К полудню в подвальную кухню вернулся живой жар. Гаврила Ильич сажал чугунный настил с утра так обстоятельно, что я успел дважды сходить в ледник и разобрать судака на филе. Настил ложился на четыре опоры, и старик выверял каждую отдельно, подбивая то клин, то стёсанный кирпич, и ворчал на железо, как на капризную родню:
— Не спеши и углом не задирайся, голубушка, куда тебе спешить! Ты железо литое, тебе полста лет чугуны держать!
Колосники легли быстрее, но полосу мастер срубил зубилом на четверть вершка прямо на каменном пороге. Потом трижды простучал каждый край молоточком и вытер лоб рукавом.
— Фрол кузнец добрый, а мерку всю жизнь по-своему читает, — проворчал Гаврила Ильич. — Ну, хозяин, клади бересту да растапливай!
Я присел у дверцы: береста, сухая лучина, сверху ольха. Тяга взяла с первой растопки, дым ушёл в чищеный боров и обратно не вернулся. Светлый огонь встал ровно, без прежнего завала на левый бок. По кухне пошло доброе печное тепло, и я с минуту глядел на пламя так, будто мне его подарили.
— Вот это плита, плиту я умею, — с редкой улыбкой в усах произнёс Гаврила Ильич и обернулся к северной стене, где в новой раме темнела заслонка большой печи. — А к той старухе, княжич, раньше срока с огнём не лезь. Труба чистая, тяга хоть горн раздувай, да свод за сотню лет отсырел и под глиняный ещё двумя слоями мазать да малым духом сушить надо. Плеснёшь жару по сырому — корка схватится, а нутро паром порвёт!
Печник подошёл к большой раме, ковырнул ногтем известковый шов и понизил голос. Мне пришлось шагнуть ближе, чтобы расслышать.
— Сорок семь лет назад, когда я мальчишкой у губернских глину таскал, её при покойном князе трижды берёзой зажигали. Сушь стояла звонкая, а пламя будто ладонью сверху накрывало, раз — и темно. Пусто тогда в доме становилось, вот и не пошла, а дед мой помнил, как при старых господах, когда по три стола садилось, хлебный дух от неё до выгона плыл.
Я перевёл взгляд с мёртвой заслонки на ведерный чугунок у ног. Между книгами на шестьдесят приборов, нашим столом наверху и холодным камнем очага впервые натянулась тонкая нитка. Счёт у меня пока не сходился, но рука сама потянулась к крупе.
— Пойдёмте к часу наверх, Гаврила Ильич, — позвал я. — Стол общий, весь дом садится.
Старик не обернулся от заслонки, только махнул ладонью в белой глине. Своего правила он менять не собирался.
— Знаю, что общий, мне про ваш порядок в Хомутове сказывали! — отрезал он. — Как затопите эту большую — руки вымою и сяду. И первый кусок мне не давайте: я не гость, печник за своей работой сидит!
Каша встала на тёплую плиту ровно в час пополудни. Головы и хребты судака я с утра выварил в ключевой воде на тихом краю — три четверти часа с луковицей и корешком петрушки, трижды снимая пену. Пшено ошпарил кипятком и слил досуха, иначе горечь потом ни маслом, ни рыбой не спрячешь. Лук нарезал полукольцами и томил на сливочном масле почти час до золотистого духа.
Отвар я процедил сквозь полотно в лук, дал вскипеть и засыпал пшено. Началось медленное время, которого в первой жизни вечно не хватало. Мешать нельзя — разобьёшь зерно в клейстер; отойти нельзя тем более — крупа сядет на дно и возьмётся пригарью. Дождавшись, когда пшено перестало греметь о ложку, я переставил чугунок в горячие ольховые угли под крышку — упревать в тепле. Бескостные пласты судака и гору укропа вмешал в конце, трижды выверив соль.
Аникей Прохорович ждал у двери с четвёртой интонацией — молчаливым смирением. Я подхватил чугунок рушником.
— Помните, Аникей Прохорович: приборов не будет, один чугун и шесть ложек.
— Ложек в доме сорок одна, ваше сиятельство, да две оловянные с кухни я добавил, — ровно ответил старик, отворяя дверь. — Шесть нашлось.
Матвей со Стёпкой пришли минута в минуту, рыбак — в той же чистой рубахе. В сенях он придержал шаг, но выскочившая навстречу Софья с такой радостью потянула обоих в столовую, что пятиться было некуда. У порога Матвей остановился и посмотрел на стол: голые доски, ни скатерти, ни графина, который Аникей выставлял даже в пустые дни, посередине чугунок в рушнике и шесть ложек с хлебом.
— Это чтоб мне не совестно, — негромко сказал Матвей, глянув на меня.
Мать села первой и одним движением сняла всякую неловкость.
— Садитесь со всеми, Матвей, и сына рядом сажайте, — тепло сказала Елена Дмитриевна. — Каша стынет, а за рыбу вам спасибо.
Он сел прямо, положив широкие ладони на колени. Аникей снял рушник с крышкой, и над столом поднялся густой сливочно-укропный пар.
Первую минуту Стёпка сидел возле