Мертвая тишина. Том 1 - Денис Старый

Я окинул взглядом свою «команду мечты» Мент сбежал. Теперь моё лидерство под сомнение ставить было некому. По всей видимости, Седой выбрал роль своеобразного серого кардинала — наблюдателя, советчика.

Я даже предполагал, что в какой-то момент он будет подходить ко мне и что-то шептать из того, что считает верным. И я даже не был против. Считать себя истиной в последней инстанции — верный путь к гибели. Но и разводить демократию здесь и сейчас тоже нельзя. Поэтому мнение опытного человека следует принимать во внимание, но только вот так — тихо, без публичных прений. Чтобы каждый в группе знал: мой приказ не оспаривается и обязан к исполнению. Во многом я считаю, что в этом и есть залог выживания — в чёткой, недвусмысленной иерархии.

— Вторые конкуренты, — продолжил я, понизив голос, — это те самые люди в соседнем подъезде — я окинул взглядом присутствующих.

Ответом было тяжёлое молчание. Лиза стояла рядом, но в пол-оборота, её взгляд был прикован к глубине квартиры, где уже не лежал, а сидел, прислонившись к стене, наш Летеха. Он медленно, с трудом пережёвывал какие-то быстро сварганенные Лизой бутерброды. Ей было будто бы всё равно на стратегии; её мир сузился до одного человека, до хриплого дыхания за стеной.

Наш «рыцарь», парень, держащий в руках гибрид монтировки и меча, переминался с ноги на ногу. В его позе читалось нетерпение, желание действовать, рубить с плеча, а не слушать речи. Он словно бы рвался в бой прямо сейчас, но вынужден был терпеть, слушая напутствие своего сюзерена, герцога или короля — кем он меня уже успел для себя назначить.

Седой слушал меня спокойно, ровно, его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо. И даже как мне показалось — он иногда почти незаметно кивал в знак согласия. Мудрый старик. Он уже видел в жизни всякое и понимал цену словам и порядку.

А вот мальчишка, его внук, глаз не отрывал от Насти. Но не с вожделением, а с каким-то щемящим обожанием, смешанным с ревностью. Он видел, как она смотрела на меня, и в его юном, воспалённом мозгу, наверное, кипели самые тёмные мысли.

Бабка же безмолвно находилась в квартире, приоткрыв дверь. Она плохо слышала, что мы говорим, да, видимо, и не стремилась понять. Её мир теперь состоял из двух созданий: прижатых к её тощему телу перепуганных детей, которых она гладила по головам, бесконечно успокаивая шёпотом, и может Седого, на которого она бросала короткие, полные немого вопроса взгляды. Она была островком старого, уходящего мира — мира заботы, тишины и семейного очага, который теперь тлел здесь, в этой вонючей, тёмной квартире, под аккомпанемент наших шёпотов о войне и выживании.

Вот и вся команда. Горстка испуганных, растерянных людей, на которых теперь легла неподъёмная тяжесть — тяжесть желания жить.

— Но прежде чем мы будем выходить дальше, чем на два метра от подъезда, нужно разобраться с соседями, — продолжил я, понизив голос до конспиративного шёпота. Лестничная клетка, с её эхом, казалась нам теперь и крепостью, и ловушкой. — В соседнем подъезде есть силы, которые уже переломили первую стихию тварей. Оружие, судя по всему, у них огнестрельное или мало, или уже вовсе нет. Стреляла пневматика. А это в сложившейся ситуации — детские игрушки. Будь у них стволы большей убойности, они обязательно применили бы их против молчунов, чтобы расчистить себе путь. Но они этого не сделали. Значит, их нет. Или почти нет. Нам с ними нельзя соседствовать в неопределённости. Их нужно либо покорять, присоединять к нам на наших условиях, либо… выгонять. Мир изменился. Меняемся и мы. Другого выбора нет.

Я ещё раз окинул взглядом свою маленькую армию. В глазах Лизы — пустота и отстранённость. У «рыцаря» — готовность к действию, любым. У мальчишки — страх и злость. У Насти — сосредоточенное внимание, устремлённое на меня.

— Всё верно говоришь, — негромко, но чётко произнёс Седой. Все взгляды мгновенно переключились на него. — В соседнем подъезде, на шестом этаже, жил один мужик. Пётр Иванович. Охотник. Мы с ним втроём, бывало, ездили на зверя. И втроём же состояли в одном поисковом отряде…

Он увидел по моему лицу, что я не понимаю.

— Это когда кто-то из детишек, а то и взрослых, теряется в лесу или даже в городе, а мы поднимаем всё вокруг на уши. Патрулируем на машинах окрестности, прочёсываем местность, выискиваем пропавших. Работа добровольная. И скажу тебе, командир, в таких отрядах чаще всего собираются достойные мужики. И женщины. С которыми я бы в разведку пошёл, не задумываясь. Пётр Иванович жил один. Если твои догадки о том, что весь этот… конец света — из-за телефонов верны, то он в полной безопасности. Всегда был их ярым противником. Хотя в этом деле неплохо разбирался, для работы у него был добротный смартфон, но для навигации, всяких чатов.

Информация была ценной, но она же и усложняла всё. Я посмотрел прямо на деда, в его стальные, умные глаза.

— Седой. Я хочу знать чётко. Если мы с ними столкнёмся, и придётся стрелять… Ты точно будешь на нашей стороне?

Впервые за всё время я увидел, как этот крепкий, как дуб, мужик замялся. Вся его броня, та самая мужественность, которой он, казалось, был прошит насквозь, дала трещину. На лице промелькнула тень боли, сомнения, внутренней борьбы.

— Петра Ивановича убивать не хочу, — выдохнул он наконец, и слова прозвучали как признание в слабости. — И поверь, командир, он такого склада человек, что только нам впрок пойдёт. Если он жив.

— Я понимаю, — кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не жёсткость, а холодная рассудительность. — Сейчас выживает каждый как может. И они там, в соседнем подъезде, тоже не знают, кто укрылся у нас. Поэтому и спасали себя, набрасывая на нас молчунов. Возможно, я бы сам так поступил. Знаешь, что у соседей есть огнестрельное оружие и шанс отбиться у них куда больше, чем у тебя? Явно же нормальных стволов у них нет. Логично сделать мишенью, у кого они есть.

— У Петра Ивановича, как и у меня, есть «Сайга», — тихо, но очень внятно сказал Седой, словно делая последнюю ставку. — И ещё двустволка, старая, но надёжная. Он сам — бывший мент. Полковник. Ушёл из органов, но старичок крепкий, в деле. И если