Мертвая тишина. Том 1 - Денис Старый

Но расслабляться было нельзя. В голове пульсировала одна мысль, острая и ядовитая, как лезвие бритвы. Соседи. Те ублюдки из соседнего подъезда, которые решили купить себе жизнь, швырнув приманку на наш козырек. Они сознательно направили орду на нас, чтобы снизить наши шансы на выживание до нуля и спасти свои шкуры.

В этом рухнувшем мире, слетевшем прямо в выгребную яму, не осталось судов и прокуроров. Значит, прокурором стану я. Я обязательно спрошу с них за каждую каплю пота и крови, пролитую нами сегодня.

Впереди нас ждали страшные вопросы, требующие жестоких ответов, и поступки, от которых в прошлой жизни я бы содрогнулся. Но пока бьется мое сердце, пока я держу в руках оружие — я не буду стоять на месте и ждать смерти. Мы выживем. Любой ценой.

Утро входило в свои права с трудом, будто само не хотело видеть того, что осталось внизу. Дождь прекратился, оставив после себя мир, промокший насквозь и оттого казавшийся особенно хрупким. Небо над головой медленно, словно нехотя разглаживалось, затягивая кровавые раны ночи бледными, безразличными облаками. Оно старалось вести себя так, будто на земле ничего не произошло.

Словно бы уже скоро снова зазвенят детские голоса, и толпы радостно переговаривающихся мамаш выплеснут во дворы своих отпрысков, чтобы те оккупировали все песочницы, горки и качели — детские локации, которых, к моему глухому удивлению, в этом спальном районе было немыслимо много.

Мир изменился. Не просто поменял декорации — он сломался, переломился пополам с сухим, ледяным хрустом. И прежнего уже никогда не будет. Даже если мы, горстка случайно уцелевших, как и другие разрозненные представители рода человеческого, выживем… то вряд ли построим именно такое общество. То, где главными проблемами были ипотека, карьерный рост и выбор между сортами кофе.

Ещё очень, очень долго не будет никакого дела до демократии, прав человека и прочих химер. О них можно было рассуждать, только находясь в абсолютной, наглухо закупоренной безопасности, когда тебе прямо в рот укладывают жирный гамбургер, а единственная опасность — это калории и изжога. Теперь безопасность измерялась толщиной двери и количеством патронов в обойме.

Я стоял в квартире на третьем этаже, у окна на кухне, прислонившись лбом к холодному стеклу, и наблюдал. Наблюдал за тем, как по мокрому асфальту двора, шаркая ногами с неестественной, разболтанной медлительностью, двигались фигуры. Молчуны. Те из них, что остались в поле зрения. Они не метались, не рыскали — они с каким-то тупым, неумолимым упрямством устремлялись в сторону местного супермаркета.

Мысль о том, что они делают это как-то осознанно, что в их помутнённых мозгах тлеет призрак цели — «еда», «плоть», — уже мелькала у меня в голове, леденила душу. Я её отринул, выжег калёным железом. Нет, не сейчас. Сейчас думать об этом — значит сойти с ума. Они твари без разума. Пока, конечно, не увижу обратного.

Я наблюдал не для анализа, не для выживания. Я просто стоял у окна, беря небольшую, украденную у хаоса паузу, чтобы попытаться вдохнуть поглубже и хоть как-то привести свою психику в состояние, отдалённо напоминающее норму. Чтобы не закричать. Чтобы не разбить стекло кулаком.

Я вздрогнул всем телом, когда на мои плечи легли чьи-то руки. Тёплые, живые. Мгновенная, животная реакция, выдрессированная за эти кошмарные часы, сработала быстрее мысли. Правая рука сама выдернула большой тактический нож из ножен на поясе. Лезвие блеснуло тусклым светом из окна, готовое к удару. Я замер, чувствуя, как к моей спине прижалось тёплое, дышащее, и по всей видимости — разумное — существо.

— И ты бы меня убил? — тихо, почти беззвучно спросила Настя, прижимаясь ко мне сзади. В её голосе не было упрёка, только усталое любопытство и какая-то обречённая нежность.

Адреналин отхлынул, оставив во рту привкус меди и стыда. Я медленно, с усилием опустил нож.

— Не стоит подходить со спины. И бесшумно. Вообще, нужно взять за привычку, союзникам, как-то заранее сообщать о себе, — проговорил я хрипло, и мои слова прозвучали как глупое, заезженное нравоучение. — А то палец может случайно дрогнуть на спусковом крючке.

— Повернись ко мне, — её голос дрогнул, в нём была мольба и что-то ещё, хрупкое и беззащитное.

Я развернулся, всё ещё сжимая рукоять ножа. И тут же её губы — мягкие, податливые, пахнущие слезами и зубной пастой — впились в мои обветренные, потрескавшиеся губы. Поцелуй был отчаянным, жадным, попыткой вцепиться в последний островок человеческого тепла посреди ледяного океана смерти. Я стоял, опустив руки, с одной стороны, с диким, предательским наслаждением поглощая это тепло, эту жизнь, а с другой — остро, до физической боли понимая весь чудовищный абсурд происходящего. Мир рухнул, а мы целуемся в пыльной квартире и с не отмытыми кровавыми пятнами, как подростки.

— Но я же тебе нравлюсь, я это чувствую, — выдохнула Настя, отрываясь на сантиметр и глядя мне прямо в глаза. Её взгляд был мокрым, бездонным и страшно честным.

Во рту у меня пересохло. Я хотел сказать ей всё. Что буквально несколько часов назад собственноручно, пулей размозжил череп своей жене. Жене, которая уже не была человеком, но ещё носила её лицо, её халат. Хотел закричать, что сейчас не время для романтики, не время для этой игры в чувства, когда за дверью бродит смерть на двух ногах, а порой и на четвереньках. Что нам нужно думать только о том, как хладнокровнее убивать — сначала врагов извне, а потом, я был в этом уверен, и врагов среди себе подобных. Что любая привязанность сейчас — это слабость, смертельная рана, в которую обязательно вцепятся.

Но слова не шли. Вместо них из горла вырвалось что-то другое, простое и страшное в своей неоконченности:

— У меня есть жена.

Я почти не соврал. Ведь та женщина, которую я убил, обратившаяся в нелюдь, уже не была Ленкой. Не той, которую я знал, с которой ещё чуть больше месяца назад — в моём старом, потерянном времени — страстно целовался на пороге, прощаясь перед выездом в командировку. И мне даже порой, в самые тёмные минуты, думалось, что, может, всё это кошмар. Что я проснусь от этого ужаса в потной постели, и рядом, тёплая и сонная, будет она. И я смогу обнять её и просто выдохну от облегчения.

Но я не проснулся. А