Мертвая тишина. Том 1 - Денис Старый

Я, когда на скорую рылся в квартире с внуком-нелюдем и бабкой, нашел кусок детского мелка.

— Четыре-пять нелюдей, — вслух продиктовал я себе, выводя крупные буквы на стене рядом с дверью.

Посмотрел на надпись. Стер ладонью слово «НЕЛЮДЕЙ» и твердо вывел: «ТВАРИ».

Если кто-то из наших пойдет здесь, а приставка «НЕ» случайно сотрется от сырости или прикосновения, то надпись «ЛЮДИ» станет фатальной ловушкой. Слова в нашем новом мире тоже могли убивать.

Я передернул затвор автомата, повесил его на грудь и шагнул к лестничному пролету. Десятый этаж был зачищен. Почти… Ну а внизу меня ждал девятый…

Я спустился на площадку девятого этажа и замер. В нос ударил густой, тошнотворный запах жженого пластика, серы и сырого мяса.

Дверь в квартиру прямо по курсу — ту самую, где, по словам нашего ряженого идиота, обитала его «дама сердца» — была распахнута настежь. Замок не был выломан. Он был выплавлен, словно в него плеснули термитной смесью. Металл по краям дымился, капая на линолеум шипящими каплями.

Я прошелся по квартире, увидел «даму сердца» нашего рыцаря…

— Тех ли я тварями называю, — сказал я, когда увидел расчлененку молодой женщины.

Повернулся к Лизе, которая вернулась и молча принялась меня прикрывать.

— Присматривай за нашим мечником. Похоже, что он из тех, кто дорвался до безнаказанности, маньячина…

А после мы пошли дальше. Детальный осмотр квартир на полезности могут провести и кто другой. Мало ли какие ситуации сейчас случатся. И наше дело — зачистить и знать, что со спины атаки не случится.

— Бах! — снизу послышался гулкий звук выстрела.

Дети. В этом новом, сошедшем с ума мире они превратились в самую страшную, самую неразрешимую проблему.

За те несколько часов, что мы потратили на зачистку пяти квартир — примерно четверти всего нашего подъезда, — мы вывели закономерность, от которой кровь стыла в жилах. Если малышей не растерзали собственные обратившиеся родители, если зараза убила взрослых во сне, не подняв их в виде голодных тварей, то у детей до семи-восьми лет был крошечный шанс уцелеть.

Они прятались в шкафах, забивались под кровати, плакали от обезвоживания, но жили. И прежде чем устроить этот сюрреалистичный, кощунственный в своей обыденности «обеденный перерыв», мы вытащили из провонявших смертью квартир двоих. Мальчика и девочку. Сейчас они сидели на диване, прижавшись друг к другу, — грязные, онемевшие от шока, с пустыми глазами стариков. Лет по шест-семь.

Я смотрел на них, и мозг, уже перестроившийся на безжалостные рельсы выживания, холодно калькулировал риски. Я не мог гнать прочь эти мысли. Закрывать глаза на очевидное было сродни самоубийству. Дети — это якорь. Они медленно бегают, они кричат, когда нужно молчать, они требуют ресурсов, которых у нас нет.

Мы собрались у Насти. Детей отдали Лидии Ивановне, которая или с ума сошла, или просто отказывалась верить в то, что я убил ее. А с детьми она словно бы забывалась вообще обо всем. Окружила их гиперопекой, которая в иной ситуации была бы чрезмерна, но сейчас для детишек самое то.

— Дети — наш балласт. Нужно решать по проблеме, — пока Настя и Лиза ставили на стол в гостиной разную еду, сказал я.

Мент кивнул, Летеха-Леха на дежурстве у дверей. Лидии Ивановне не до наших разговоров. Рыцарь… он жрал. Пихал в себя то, что еще не успели поставить на стол.

— Балласт? Да как у тебя вообще язык поворачивается об этом говорить⁈ — голос Насти хлестнул по воздуху, как пощечина. Она резко подалась вперед, едва не опрокинув тарелку. В ее глазах полыхала чистая, незамутненная ярость. — Сам же талдычил битый час, что весь мир в труху! Дети — это наш актив! Это единственное, ради чего вообще стоит сейчас цепляться за жизнь!

Внутри меня что-то дрогнуло. На какую-то долю секунды сквозь толстую броню цинизма пробилось колючее, забытое чувство стыда. Но я тут же загнал его глубоко на дно. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, ее слова зацепили меня. В ее гневе была жизнь.

Да, они наш актив. Теоретически. Но на практике — до тех пор, пока мы не выгрызем себе безопасное место в этой мясорубке, они остаются смертельно опасным балластом. Тот уютный мир, где главной проблемой была неоплаченная подписка на кинотеатр, рухнул. Ему на смену пришел первобытный оскал естественного отбора.

Я посмотрел на Настю, пытаясь подобрать слова, но вместо этого просто засмотрелся. Прежний лоск ветряной красавицы слетел с нее, но то, что пришло на смену, будоражило кровь. Где-то в разграбленных квартирах (не поверю, что у себя в доме хранила) она раздобыла плотный камуфляж, который сидел на ней как влитой, и тяжелые армейские берцы. В левой руке держала тарелку с катлетами, в правой она уверенно сжимала спортивный лук, а бедро обхватывал ремень самодельного колчана со стрелами. В ней проснулась какая-то дикая, хищная грация амазонки.

И, черт возьми, даже на фоне конца света она оставалась чертовски привлекательной.

Мой взгляд задержался на изгибе ее бедра чуть дольше, чем следовало. И тут же я спиной почувствовал чужой, тяжелый взгляд. Лиза. Она смотрела на меня в упор, поджав губы. На земле только что с помпой открылся филиал ада, по улицам бродят пожиратели плоти, а у нас тут, на залитом кровью паркете, разворачиваются брачные игры приматов. Я мысленно отвесил себе оплеуху. С этим нужно заканчивать. И немедленно.

Мы собрались в квартире Насти. Все, кроме лейтенанта Лёхи — он остался внизу, на лестничном пролете второго этажа, держать на мушке выбитое окно и входную дверь.

Жилище Насти было до одури уютным. Классическая берлога одинокой, независимой девушки. В углу пылилась беговая дорожка — теперь, глядя на нее, я искренне не понимал, зачем люди вообще выходили бегать на улицу, если можно было делать это в безопасности четырех стен.

Но больше всего мой взгляд цеплялся за огромный, детализированный кукольный домик. Идеальная миниатюра с крошечной мебелью и пластиковыми фигурками. Взрослая, красивая женщина, а играла в куклы. Этот диссонанс между игрушечным миром и тем пиздецом, что творился за окном, сводил с ума.

У нас был пир. Пир во время чумы. Из тех зачищенных квартир мы выгребли те продукты, что не подлежали долгому хранению.