Граф поневоле - Павел Барчук

Я отсчитал сорок рублей, протянул денщику. Остальное убрал, закрыл крышку, повернул ключ. Шкатулку сунул под мышку и двинул в свою спальню. До меня дошло, что до сих пор я в глаза не видел то письмо, которое граф отправлял Аркашке в Петербург. А там может быть какая-нибудь подсказка.

Сенька, разумеется, уже торчал в комнате. Делал вид, что перекладывает рубахи.

— Письмо батюшкино, которым он меня из Петербурга вызвал, где?

— Так в вещах лежало, барин, — ответил Арсений и тут же кинулся искать отцовское послание.

Буквально через минуту я уже держал его в руках.

Мятый лист, сложенный вчетверо, с круглым бурым следом посередине. Судя по размеру, от стакана. Отцовским приказом явиться домой Аркашка, похоже, накрывал стол.

Я подошёл к окну, где было светлее, развернул.

'Аркадий.

По получении сего немедля выезжай в Столпово. Дело не терпит отлагательства'.

Зашибись письмецо. Три предложения. И никакого намека, в какую всё-таки кугу влез Пётр Николаевич.

Спал я как убитый. Тьфу-тьфу-тьфу… В свете всех обстоятельств каламбур весьма сомнительный. Однако именно так и было. Лёг в постель, сразу вырубился. Аркашкин организм, в отличие от моей головы, никакими тревогами не мучился.

Проснулся оттого, что внизу кто-то бубнил. Ровно, на одной ноте, без пауз. Спросонья решил — Агафья опять взялась страдать по графу. Потом сообразил: голос мужской. Прислушался.

Судя по обрывкам фраз, которые смог разобрать, это дьячок читал над Вельяминовым-старшим Псалтирь. Сенька ещё с вечера объяснил, что читать положено без перерыва, аж до похорон.

Сам Арсений обнаружился на полу возле двери. Спал он полностью одетый, сидя, привалившись спиной к створке, и обеими руками прижимал к груди кочергу. Караулил убийцу, который, по мнению слуги, непременно полезет в мою спальню. Не очень, правда, понятно зачем, для меня и папенькина-то смерть полнейшая загадка, но Сенькин порыв я оценил.

Первая мысль, которая пришла в голову после пробуждения, была неприятной. В десять мне давать показания. А показания, как ни крути, придётся подписывать.

Проблема в следующем. Читать по-здешнему я могу, писать тоже. Не дурак. Яти и твёрдые знаки глазу мешают, но в имени «Аркадий» никаких ятей нет, а лишнюю палочку к фамилии как-нибудь пририсую. Дело в другом.

Во-первых, понятия не имею, как сейчас подписывают казённые бумаги. В моём времени хватало закорючки. Сенька на этот счёт сообщил, что мужики ставят крест, а господа пишут. Много пишут. Больше он ничего не знал.

Во-вторых, почерк. Аркашка за свою недолгую жизнь наподписывал столько долговых расписок, что сличить его руку сможет пол-Петербурга и почти весь уезд. А мне этой подписью ещё имение принимать.

Вчера вечером я велел Сеньке найти хоть что-нибудь, написанное барином собственноручно. Нашлось у Агафьи. Нянька читать не умеет, но все Аркашкины письма к отцу сберегла. Граф, по словам Сеньки, швырял их в угол, а она подбирала. Писем оказалось шесть. Содержание у всех одинаковое: пришлите денег. Менялась только сумма. Зато под каждым стояло «покорный сын Ваш Аркадий Вельяминов», с таким витиеватым росчерком на последней букве, будто автор заведомо решил усложнить мне задачу.

Полчаса я выводил этот росчерк гусиным пером. Не получалось ни черта. Вернее, текст-то получался, тут много ума не надо. Только сразу было видно, что писал другой человек, а вместо росчерка выходила какая-то хреновина.

В итоге начал злиться и психовать. Через полчаса моих каллиграфических мучений лист выглядел так, будто по нему прошлась пьяная курица. С чернильницей на шее. Сенька всё это время стоял за плечом и смотрел на меня с ужасом. Думаю, в его списке доказательств того, что Аркадий Петрович повредился рассудком, прибавился ещё один пункт. Барин разучился писать собственное имя, и почерк у него стал совсем иным.

Вывод напрашивался простой. Раз подписать как положено не могу, значит, надо этого избежать. По крайней мере, пока не научусь копировать Аркашку.

С этой мыслью я оделся, проскользнул мимо Сеньки вместе с его кочергой и отправился вниз. Примечательно, что слуга даже не дёрнулся. Видимо, до самого утра ждал убийцу, а потом просто не выдержал и отключился.

В кухне уже крутились Маруся, Агафья и Наум. А на столе стояла миска с отбитым краем, доверху наполненная кашей. Я поприветствовал слуг, промаршировал к столу, уселся и с огромным удовольствием начал поглощать кашу.

Маруся отчего-то засуетилась, затем под предлогом домашних дел быстро ретировалась из кухни. Агафья отправилась вместе с ней. Старуха заявила, что надобно проверить дьячка. А то он, горемычный, со вчерашнего дня читает над батюшкой. Скоро его сменят, надобно убедиться, что всё в порядке.

Мы остались с Наумом вдвоём. Он возился у печи и в мою сторону не смотрел. Но когда миска опустела, заговорил первым. Что само по себе событие.

— К господину Пряникову, стало быть, едете, ваше сиятельство?

— Угу. К нему. К десяти надо быть, — ответил я денщику, попутно соображая, как поступить с чёртовой подписью.

— Вы с ним, ваше сиятельство, поаккуратнее. — Наум вытер руки о тряпку. — Пётр Николаевич про него говорили: Евсей Мартыныч дураком прикидывается, потому как с дурака спросу меньше. А сам в двенадцатом году обозом командовал и ни одной подводы не потерял. Это, знаете, истинное чудо.

Вот оно как. Значит, мне вчера не померещилось, что исправник со своей тупостью немного переигрывает.

— Учту, — кивнул я, задумчиво разглядывая тряпку, которую держал денщик. — Наум, дело к тебе есть. Перевяжи мне руку. Правую.

Старый вояка сначала удивился. Посмотрел на мою конечность, которая выглядела вполне себе здоровой, нахмурился.

Я ждал расспросов или высказываний насчёт странной просьбы. Вместо этого Наум молча достал из кухонного ящика чистую холстину, оторвал полосу и принялся выполнять распоряжение барина. Бинтовал он быстро, туго, со знанием дела. Чувствовалось, что за свою службу перевязал не одну сотню рук. Правда, прежде, думаю, ему попадались те, которым это действительно требовалось.

— Писать, стало быть, не сможете, — констатировал он очевидный факт, затягивая узел. — Оно и верно.

Наум кивнул с одобрением, которого я от него ещё ни разу не видел, а потом со знанием дела