Граф поневоле - Павел Барчук

— Ближе, — с лёгким раздражением велел Карл Фёдорович.

Понятые переглянулись, затем синхронно сделали полшага вперёд. Все трое разом, как на плацу.

Доктор закатил глаза, тяжело вздохнул:

— Ещё ближе, — велел он.

Мужики сдвинулись ещё на полшага. Один перекрестился и зажмурился.

— С закрытыми глазами свидетельствовать нельзя, — заметил Карл Фёдорович, даже не обернувшись. Как он это разглядел затылком, для меня осталось загадкой.

Пряников в осмотре участвовал сидя. Он снова занял табурет, шляпу пристроил на колено и диктовал писарю то, что лекарь диктовал ему самому. Выходило вдвое дольше, зато по форме. От покойного исправник держался на почтительном расстоянии и в сторону мёртвого графа старался не глядеть. Вид сабли, воткнутой в Петра Николаевича, слишком исправника нервировал.

Мухин выбрал себе место с умом: ровно на полпути между мной и исправником. Чтобы в случае чего успеть согласиться с обоими или обоим услужить.

— Рана одна, — произнёс лекарь, расстегнув на графе рубаху.

— Одна-с, истинно одна, — подхватил Никанор Ильич.

— Вы её ещё не видели, — не поворачивая головы, сказал Карл Фёдорович.

Мухин подумал ровно секунду, затем согласился и с этим.

Доктор взялся за рукоять сабли и потянул. Тут Аркашкин организм решил, что с него хватит. В ушах зазвенело, кабинет поплыл куда-то влево. Я успел сказать «прошу прощения» и выйти в коридор на своих ногах. Что, учитывая обстоятельства, считаю личной победой.

Пряников проводил меня очень внимательным взглядом.

Следом в коридор выскочил Мухин. То ли ему тоже стало дурно, то ли он решил, что молодому графу нельзя страдать в одиночестве.

— Ах, ваше сиятельство, как я вас понимаю-с! — зашептал он, пристраиваясь рядом у стены. — Родной батюшка! И какой батюшка! Столп! Я всегда говорил: Пётр Николаевич — столп. Воин! Хозяин! Ума государственного!

Я прислонился затылком к стене и молчал. Во-первых, ждал, пока коридор перестанет качаться. Во-вторых, давно усвоил: если человеку хочется говорить, не надо ему мешать. Глядишь, скажет чего-нибудь интересного.

— А размах какой! — продолжал Мухин. — Другие сидят по своим углам, копейку считают. А Пётр Николаевич осенью как размахнулись — завод ставить! Я тогда сразу сказал: великого ума человек!

Коридор качаться перестал. Сразу. Я повернул голову к Мухину, чтобы убедиться, не шутит ли помещик. Какой, к чёртовой матери, завод?

— Повторите-ка ещё раз, — попросил соседа.

Мухин осёкся. На лице его отразился ужас человека, который сказал лишнее и теперь не знает, с чем соглашаться.

— Сахарный-с, — пролепетал он. — Из свёклы сахар делать-с… Или я путаю-с?

Я внимательно посмотрел на помещика. Потом, чисто для проверки, уточнил:

— А может, кирпичный?

— Может, и кирпичный-с, — с готовностью кивнул Никанор Ильич.

Твою ж мать. Из человека, который согласен со всем, невозможно вытащить ни одного факта. Что ему скажешь, то он и подтвердит.

— Никанор Ильич, — я постарался говорить как можно мягче. — Полгода пробыл в Петербурге, сами знаете, кое-чего не знаю. Батюшка мне про свои дела не писал. Расскажите, как всё было. По порядку.

Мухин подумал немного, потом заговорил. На удивление даже связно.

История вышла такая. Осенью, вскоре после Аркашкиного отъезда, Мухин поехал в Епифань на базар, продавать овёс. Продал удачно и на радостях решил отобедать у Фрола Игнатьева. Причём не в общей зале, а на чистой половине, как подобает дворянину.

Там, за дальним столом, сидел граф Вельяминов. И не один. С ним обедали двое. Первый — господин из Тулы, по словам Мухина, приятнейший, обходительный, одетый по моде. Фамилию Никанор Ильич запамятовал. Простая какая-то фамилия, из тех, что не держатся в голове. Второй оказался немцем. Он раскладывал по столу какие-то чертежи и по-русски говорил так, что лучше бы вовсе молчал.

Мухин, разумеется, пошёл засвидетельствовать почтение. Он иначе не умеет.

Пётр Николаевич поздоровался сквозь зубы. Господин из Тулы очень ловко прикрыл чертежи салфеткой. И всё бы обошлось, но немец, человек посторонний и в местных тонкостях не сведущий, принял Мухина за своего.

— Он мне и говорит-с, — Никанор Ильич даже привстал на цыпочки, изображая немца: — «Ви тоже есть компаньон? Ви тоже вариль сахар из свёкла?»

— А батюшка?

— А Пётр Николаевич так на него глянули… — Мухин поёжился. — Немец сразу замолчал. Хоть и не понял, что сделал не так.

После этой встречи Мухин и догадался, что граф Вельяминов ставит сахарный завод. Варить сахар из свёклы, как под Чернью. Дело новое, денежное. И Никанор Ильич набрался храбрости. Через неделю явился в Столпово проситься в долю. Со своими пятьюстами рублями.

— А Пётр Николаевич сказали-с… — Мухин потупился. — Сказали: «Тебя, Мухин, мне только в компаньоны и не хватало». И ещё сказали, что ежели я хоть одной живой душе про завод сболтну, они меня в моём же пруду утопят. И велели Науму проводить.

Я еле сдержал усмешку. Очень похоже на Петра Николаевича.

— И я молчал как рыба-с! — Мухин прижал руку к сердцу. — Полгода! Никому ни полслова! Вам первому, ваше сиятельство. Теперь-то уж, полагаю, можно…

Он покосился на дверь кабинета и на всякий случай перекрестился.

— А дальше что было с заводом?

— А ничего-с. — Мухин развёл руками. — Я всю зиму ждал, когда строить начнут. Думал, хоть погляжу. А ничего не начали. Зато по зиме Пётр Николаевич лес продали. Я ещё подумал: зачем же лес, ежели завод… Но я, ваше сиятельство, в таких материях не разбираюсь.

Зато я разбираюсь.

Схема знакомая до зубной боли. Приходит приятный человек с «верным делом». Под дело нужны деньги: на оборудование, на мастера, на задатки. Деньги хозяин занимает под имение. Потом приятный человек исчезает вместе с деньгами, а долги остаются. В моём времени для таких фокусов придумали десяток названий. Здесь, видимо, названий пока нет. А фокус уже есть.

И вот что любопытно. Простая фамилия, которая не держится в голове. Гиацинтов тоже не смог вспомнить, как зовут тульского поверенного, скупающего наши векселя. Тоже, говорил, фамилия какая-то никакая.

Может, совпадение, конечно, однако что-то мне подсказывает, что нет.

Теперь понятно, отчего папенька побагровел и швырнул в меня чернильницей, стоило спросить, когда на самом деле началось разорение. Боевого офицера, героя Бородина, развели как мальчишку. Признаться в таком он не мог даже сыну. Особенно сыну. Проще оказалось свалить