Граф поневоле - Павел Барчук

Из кабинета меня позвали минут через двадцать.

Сабля лежала на столе, на чистой тряпице. Графа накрыли простынёй. Лекарь диктовал писарю, и тот строчил с полного одобрения начальства.

При покойном нашли две вещи. Перстень на руке и ключ на шнурке, рядом с нательным крестом. Перстень Пряников вручил мне под опись, при понятых. Мужики по очереди поставили на бумаге кресты, а за неграмотностью оных руку приложил помещик Мухин. С видимым наслаждением. Подозреваю, это была самая важная подпись в его жизни.

— Ключ от чего? — тихонько спросил я Наума.

— От шкатулки, ваше сиятельство. В спальне у Петра Николаевича стоит.

— Шкатулку сюда, — распорядился Пряников, который, как выяснилось, слышит всё, что ему нужно.

Наум принёс. Исправник отпер её, откинул крышку и заглянул внутрь. Бумаг там не оказалось. Имелись деньги и какой-то свёрток в холстине. Пересчитывать Евсей Мартынович не стал. Велел писарю записать «деньги и вещи покойного», запер и только после этого отдал ключ мне.

Очень хорошо. Шкатулкой займёмся подробнее, когда разъедутся гости.

А потом Пряников задал вопрос, которого я от него не ждал.

— Ножны где? — спросил он строго.

Без всяких «сабелек» и «стало быть». Коротко, по делу.

Все посмотрели на Сеньку.

— В ножнах клал! — Арсений перекрестился. — Вот вам крест! Как была в ножнах, так в рогожу и завернул!

В кабинете ножен не оказалось. Тогда Пряников велел осмотреть дом. При понятых, как положено. Начали, разумеется, с моей спальни. Перетряхнули постель, сундук и Сенькин узел. Потом прошлись по людской и каморкам дворни. Мужики из Мухина ходили следом, заглядывали во все углы с таким интересом, будто им показывали барский дом за деньги. К Науму зашли последним. Денщик стоял в дверях своей каморки с каменным лицом, пока писарь рылся в его сундуке. Ножен не нашлось и там.

— Запиши, — велел исправник писарю. — Ножны не обнаружены.

Дальше Евсей Мартынович расположился в гостиной и принялся опрашивать дворню. По одному. Двери в гостиной прикрываются неплотно, так что кое-что я слышал сам.

Агафья защищала меня как львица. Объяснила, что Аркашенька мухи не обидит. А что на батюшку табуретом замахнулся, так ведь не кинул. Сам опустил. Она своими глазами видела. В замочную скважину.

Сенька сообщил, что барин в Петербурге исключительно шлялся по балам, играл в карты и встречался с барышнями. Он никакого убийства не затевал. Некогда было.

Что говорил Наум, я не разобрал, но думаю, ещё похлеще двух предыдущих «помощничков». После таких защитников обвинитель мне уже не требовался.

Мои собственные показания исправник пожелал записать завтра. В присутствии, по всей форме.

— К десяти часам, ваше сиятельство, — сказал он, надевая свою приплюснутую шляпу. — В земский суд прибудьте. Не сочтите за труд. И думаю, не надо вам говорить, что покидать имение покамест не стоит.

Затем посмотрел тем самым взглядом. Не «самоварным». Всю глупость и дурь в одну секунду с исправника как корова языком слизнула.

Меня это, как ни странно, устраивало. В Епифань и самому требовалось до зарезу. А теперь имелся законный повод.

Уехали они в девятом часу. Исправник, лекарь, писарь и сабля, завёрнутая в ту самую тряпицу. Тело Карл Фёдорович разрешил обмывать и хоронить. Агафья, которая ждала этой минуты с самого утра, рванула наверх с такой прытью, что едва не убилась на лестнице.

Мухин уезжал последним. Трижды поклонился с дрожек и ещё раз уже у ворот.

Я проводил гостей и сразу двинул в дом, на второй этаж. Хотел осмотреть папенькину комнату уже без всяких сопровождающих. Ну и заодно изучить содержимое шкатулки, мне его показали издалека.

Спальня Петра Николаевича находилась через две двери от кабинета и оказалась она под стать хозяину.

Узкая железная кровать под серым одеялом. Образ в углу. Сундук. На стене над кроватью — сабля и пара пистолетов. Больше ничего. Казарма, только на одного человека. Аркашкина комната, честно говоря, выглядит и то поприличнее.

Шкатулку Наум успел вернуть туда, откуда взял. Она стояла на сундуке. Дубовая, окованная по углам железом и потёртая так, будто прошла с хозяином все его кампании. Скорее всего, так оно и было.

Я сунул ключ, щёлкнул замком. Открыл крышку.

Сверху лежала пачка ассигнаций, перевязанная бечёвкой, и холщовый мешочек с монетами. Пересчитал всё дважды. Сто двенадцать рублей ассигнациями, три целковых серебром и горсть меди.

Под деньгами лежал тот самый свёрток в холстине, который Пряников обозначил как вещи покойного. Я развернул. Серьги. Брошь. Нитка жемчуга. Тонкое кольцо. И овальная миниатюра в рамке — молодая женщина с тёмными волосами.

За спиной скрипнула половица.

Я обернулся. На пороге стоял Наум. Смотрел он на меня, на открытую шкатулку и на жемчуг в моей руке. Со стороны картина, надо думать, выходила так себе. Батюшку ещё не успели обмыть, а наследник уже перебирает фамильные драгоценности.

— Заходи, Наум, — сказал денщику.

Он помолчал, потом шагнул в комнату. Промаршировал ко мне. Остановился.

— Матушки вашей, — сказал Наум, хотя никто ничего не спрашивал. — Пётр Николаевич их как память берегли.

Я ещё раз посмотрел на миниатюру. Красивая была женщина. Аркашка, если судить по отражению в зеркале, пошёл в неё. Лицом, во всяком случае. Насчёт ума вопрос открытый.

Свёрток завернул и положил обратно. Матушкины драгоценности пусть пока хранятся, на самый крайний случай.

— Слушай, Наум… Мухин мне сегодня рассказал занятную историю. Про сахарный завод. Якобы батюшка собирался завод ставить. И про господина из Тулы. Ты его видел?

Денщик ответил не сразу. Несколько секунд думал, будто сомневался, стоит ли говорить на данную тему.

— Видал, — кивнул он наконец.

— Кто его к батюшке привёл?

— Пров Матвеич и привёл. Сказывал, человек верный, с капиталом.

— А потом?

— А потом Пётр Николаевич Прова со двора согнали. По зиме. Сказали, ежели ещё раз на глаза попадётся, собак спустят.

Ну вот и сложилось. Управляющий приводит «верного человека». Верный человек уезжает с деньгами. Управляющего гонят, но поздно. А ведь той же осенью этот самый управляющий, ещё при должности, зачем-то чуть не каждую неделю ездил к землемеру за планами нашей пустоши.

— Фамилию того господина помнишь? — спросил я денщика.

— Не упомню, ваше сиятельство, — пожал он плечами.

— Ладно. — Досада в моём голосе, наверное, прозвучала слишком явно. — Сколько надо на похороны?

Наум снова подумал, потом принялся рассуждать вслух:

— Гроб плотник сколотит, доски есть.