Граф поневоле - Павел Барчук

— Вы должны знать все обстоятельства, — продолжал говорить уверенно. — Вчера утром мы с батюшкой поругались. При свидетелях. Громко. Весь двор слышал. Он кричал, что лучше б ему бездетным остаться.

Исправник побледнел. Частично. На его бордовой физиономии начали выступать белые пятна. Смотрелось это, надо признать, пугающе. Я снова заволновался, как бы у меня к одному трупу второй не добавился. Исправника выбирает уездное дворянство, а значит, он тоже дворянин. Это мне Сенька пояснил. Будет крайне неуместно, если в моей… уже теперь в моей усадьбе будут валяться два мёртвых аристократа.

— Ваше сиятельство… — простонал Пряников, не скрывая волнения. — Христа ради… Помолчите вы! Я же изо всех сил пытаюсь вытащить вашу дурную голову из омута, куда вы её засунули. Только потому, что помню вас сызмальства. И матушку вашу знал. Ну право слово, неужто вы сами себя закопать хотите?

Затем обернулся к писарю, который снова начал скрипеть пером, и рявкнул так, что того подкинуло на месте:

— Это не пиши, болван!

— Уже записал, ваше благородие, — растерялся писарь.

— Так вычеркни!

— Клякса будет, ваше благородие…

— А ты вообще ничего пока не пиши!

Писарь старательно заскрипел пером.

— Записал, ваше благородие. Что пока ничего не писать, — сообщил он.

Исправник снова застонал. Тихо, жалобно, как человек, у которого болит зуб.

— И последнее, — сказал я, решив сразу вывалить на голову господину Пряникову всю неудобную правду. — Бумаги пропали.

Евсей Мартынович с надеждой поднял голову.

— Какие бумаги?

— Закладные на имение. Векселя. Их здесь нет.

Исправник подумал. Пожевал ус.

— Так если их нет, ваше сиятельство, — осторожно спросил он, — может, их и не было. А если не было, как же они пропали?

Потрясающая логика у человека. Такими темпами мы вообще с места не сдвинемся.

Причём Пряников всячески пытался избежать формулировки про убийство и особенно тех фактов, которые указывали бы на меня. Делал он это исключительно по своим личным причинам, но упорно давал понять, что старается помочь мне. С одной стороны, это выглядело чрезвычайно подозрительно, с другой — точно гарантировало, Пряников не в сговоре с теми, кто сначала постарался лишить папеньку всего, а затем воткнул в него сабельку. Этим как раз выгодно обвинить в убийстве сына.

Ответить исправнику я так и не успел. В коридоре послышались шаги, размеренные, как ход маятника, и через минуту в дверях кабинета возник лекарь.

Если исправник напоминал самовар, то Карл Фёдорович походил на циркуль. Длинный, сухой, в тёмном сюртуке, с очками на остром носу. Лицо помятое, глаза красные — видать, двойня купчихи Ерофеевой далась ему нелегко. Держался лекарь так прямо, будто вместо позвоночника ему вставили палку.

— Добрый день, — сказал он с лёгким, едва уловимым акцентом. — Мои соболезнования, ваше сиятельство.

Затем, не дожидаясь приглашения, промаршировал к трупу. Поставил на пол саквояж, открыл его, опустился на колени возле тела и принялся осматривать. Делал он это спокойно, внимательно, без малейшей брезгливости. Как часовщик, который разбирает остановившиеся часы.

Исправник начал нервничать ещё сильнее. Он топтался рядом и пытался рассматривать труп из-за лекаря.

— Карл Фёдорович, голубчик, — зашептал Пряников заискивающе. — Несчастный случай ведь? Упал Пётр Николаевич? Оступился? На сабельку?

Лекарь не ответил. Осмотрел рану, руки покойного, пол вокруг, саблю. Даже зачем-то заглянул под стол. Потом поднялся, достал из кармана платок и аккуратно вытер пальцы.

— Удар нанесён спереди, — сообщил он ровным голосом. — С большою силою. Клинок вошёл почти на полторы четверти. Чтобы человек упал на саблю подобным образом, сабля должна стоять остриём вверх. Совершенно неподвижно. А человек должен падать, уж простите, с потолка. Не замечал прежде за Петром Николаевичем привычки ползать по потолкам.

Доктор помолчал, затем добавил:

— Да и сабли так не стоят, Евсей Мартынович. Только когда кто-нибудь её держит.

— А может… — слабо начал исправник, — по-военному…

— Нет, — Отрезал Карл Фёдорович, даже не дослушав.

Пряников испустил очередной страдальческий стон и тяжело опустился на табурет. Тот самый, грубо сколоченный, для посетителей. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал. Крепкий оказался.

— Вот как, стало быть… — пробормотал Евсей Мартынович, глядя в пол. — Убийствице…

— Убийство, — поправил лекарь. — Более подробно скажу после. Саблю трогать нельзя, покуда нет понятых. Пошлите за ними, Евсей Мартынович. Двое, а лучше трое пусть явятся. При них я выну клинок и осмотрю тело, как того требует порядок.

Карл Фёдорович помолчал, затем уточнил

— Сторонние. Не из людей его сиятельства.

— Знаю, знаю… — с досадой махнул рукой исправник. — Пошлю в соседнее село.

Писарь заскрипел пером. На этот раз Пряников даже не стал возражать.

Минуту в кабинете стояла тишина. Евсей Мартынович сидел на табурете, ссутулившись, и пялился на мёртвого графа с тоской. Потом он посмотрел на меня.

Вид у исправника был грустный. Вешать убийство на молодого графа ему хотелось меньше всего на свете. Граф — это вопросы от предводителя дворянства. Это недовольство губернатора. Это связи в Петербурге, жалобы, ревизии и, не дай бог, сенатор с проверкой. Граф — это головная боль. Вот и вся правда. И никакое тут «я тебя сызмальства знаю» точно ни при чём.

Затем взгляд исправника соскользнул с меня, задумчиво прошёлся по кабинету и остановился на распахнутой двери. В коридоре маячил Сенька. Заметив интерес исправника, Арсений заволновался, сделал маленький шажок за Наума, который стоял там же.

— А это у нас кто? — ласково поинтересовался Евсей Мартынович.

— Слуга мой. Арсений, — ответил я, никак не ожидая подвоха.

— Тот самый, стало быть? — Пояников заметно оживился. — Который сабельку под кровать прятал?

Сенька, почуяв неладное, попытался целиком спрятаться за Наумом. Получилось у него плохо. Наум, конечно, широк, но не настолько.

— Сабельку, стало быть, прятал… — задумчиво повторил Пряников, не сводя глаз с Арсения. — Где лежит, знал. В доме ночевал. Холоп… А у холопа, ваше сиятельство, мало ли что на уме. Может, обиду какую на Петра Николаевича затаил. Может, выпороть его обещали…

С каждым словом голос исправника звучал всё бодрее. Оно и понятно. Крепостной — это вам не граф. За крепостного ни предводитель не спросит, ни губернатор. Крепостного можно увезти в Епифань, запереть, и через пару дней он сам расскажет, как убивал. Ещё и покажет.

Я шагнул вперёд, встал между исправником и дверью. Краем глаза заметил,