Граф поневоле - Павел Барчук
Наум, который топал впереди всех, отпер кабинет. Исправник шагнул внутрь, увидел графа и замер.
Несколько секунд Евсей Мартынович просто стоял и смотрел. Потом стянул свою идиотскую шляпу, перекрестился и проговорил вполголоса:
— Эх, Пётр Николаевич, Пётр Николаевич… Как же это вас угораздило-то…
Слово «угораздило» мне сразу не понравилось. Угораздить человека может споткнуться на ровном месте. Или неудачно жениться. Но чтобы саблей в грудь — тут, как ни крути, кто-то другой постарался.
Однако исправник уже оправился от первого потрясения и, похоже, принял какое-то решение. Он прошёлся вокруг тела, стараясь не наступать в кровь, наклонился, посмотрел на саблю, на ящики, на бумаги. Потом выпрямился и с облегчением вздохнул.
— Упал, — уверенно заявил Евсей Мартынович. — Оступился, бедняга, и прямо на сабельку. Я, ваше сиятельство, в двенадцатом году и не такое видал. У нас один поручик вот так же — споткнулся о барабан и прямо на штык…
— Сабля моя, — сказал я.
Исправник осёкся. Он как раз в очередной раз начал протирать лоб, но после моего заявления платок замер на полпути.
— Ваша? — с сомнением переспросил Евсей Мартынович.
— Моя. Лежала у меня под кроватью, в спальне, в другом конце коридора. Завёрнутая в рогожу. Слуга мой, Сенька, её туда сунул, как приехали.
Писарь, пристроивший бумагу и чернильницу на книжной полке, старательно заскрипел пером.
Исправник посмотрел на писаря с таким раздражением, что тот моментально прекратил писать и сделал вид, будто даже не начинал. Затем взгляд Пряникова снова переместился на графа.
— Ну так… — протянул он, и вдруг лицо его просветлело. — Ну так понятное же дело! Пётр Николаевич её у вас взял! Ночью! Не спалось, видать, старику. Сын приехал, сердце-то отцовское… Дай, думает, погляжу на сабельку сыновнюю. Вспомню, так сказать, как сам вручал. Взял да понёс к себе, в кабинет…
— Из-под моей кровати взял, — уточнил я. — Пока все спали.
— Тихонечко! — радостно закивал исправник. — Чтоб не разбудить! Отеческая забота-с!
— Ящики в кабинете вывернуты, — продолжил я. — Все четыре. Бумаги по всему полу.
— Искал! — тут же нашёлся исправник. — Искал что-то Пётр Николаевич. Свечка, вон, догорела, темно. Рассердился — он ведь горяч бывал, царствие небесное, — да ящички-то и вывалил. А потом об них споткнулся и…
Пряников изобразил рукой неопределённый жест. Что-то среднее между падением на саблю и прыжком в воду.
— Он лежит на спине, — сказал я. — А сабля вошла спереди.
— Перевернулся! — не моргнув глазом, заявил исправник. — В агонии! Упал вперёд, а потом, стало быть, перевернулся. Лицом к небу. Военный человек, ваше сиятельство. Смерть встречал грудью.
Я посмотрел на Петра Николаевича. Смерть он и правда встретил грудью, тут исправник не соврал. Вот только, по моему разумению, без посторонней помощи подобный фокус не провернёшь.
Ну что ж. Раз пошла такая игра, пора было выкладывать карты. Все сразу.
— Перстень у него на руке, — сказал я. — Не сняли.
— Вот! — Исправник аж подпрыгнул. — Не грабёж! Стало быть, и не разбой!
— Окно закрыто. Оба шпингалета задвинуты изнутри, — я упорно пытался достучаться до здравого смысла господина Пряникова.
— Вот! Не через окно! — ещё больше обрадовался он.
— Дом на ночь заперт. Ключи у Наума, всю ночь под подушкой лежали. Собаки по двору бегали и ни разу не взлаяли.
— Вот!!! — Евсей Мартынович просиял. — Видите, ваше сиятельство? Никто не входил! Никто! А раз никто не входил, стало быть, никто и не убивал!
Он смотрел на меня с таким торжеством, будто только что лично совершил героический подвиг.
Признаться, на мгновение я даже восхитился. Из каждого факта, который указывал на убийство, исправник умудрялся вывести несчастный случай. Причём со своей извращённой логикой. Не грабёж — верно. Не через окно — верно. Чужой не входил — тоже верно. Значит, никого и не было.
Вообще меня, конечно, такой поворот мог бы, наверное, устроить. Как говорится, нету тела нету дела. Если бы не одно «но».
Пряников — дурак, которому сильно не хочется на своей территории заводить дело про убийство графа. Настолько не хочется, что он готов выставить всё как несчастный случай. Однако не все в уезде такие дураки. Да и потом, Вельяминов все же человек с дворянским титулом. Военный. А что, если о его смерти узнают в Петербурге и у кого-то из старых сослуживцев, которые, к слову сказать, любят совать нос в чужие дела, взыграет желание разобраться в ситуации?
Приедут, поспрашивают и охренеют с того факта, что убийство представили как череду неудачных обстоятельств.
И что тогда?
В этой ситуации всё будет выглядеть, будто мы с Пряниковым сговорились и попытались скрыть преступление. Это первое.
Второе — я вообще-то хотел бы знать, кто и зачем убил папеньку. Потому что имеется твёрдое ощущение, что смерть его связана с наступившим разорением. Вернее, даже не так. Что смерть его связана с моим приездом из-за наступившего разорения. Ибо убили Вельяминова-старшего очень спешно. И сабелька моя тут не случайная деталь. Я бы сказал, что некто, считающий себя очень умным, решил одним заходом убрать и сына, и отца.
Фишка в том, что мне самому заниматься расследованием причин папенькиной гибели категорически некогда. Мне надо разобраться с землёй и, как бы это ни звучало в присутствии мёртвого графа, посвятить своё время налаживанию дел.
Так-то, если уж меня закинуло в 1827 год, будет глупо упустить шанс и не попытаться выстроить тут нормальную жизнь. А это очень даже возможно. В отличие от местных, у меня есть знания, опыт и мышление, до которого им ещё расти и расти. Лет двести.
А значит, искать убийцу должны те, кто занимается этим по долгу службы. Другой вопрос, на Пряникова надежды точно нет. Это уже понятно. Однако списать смерть графа на несчастный случай я позволить не могу. Пусть Самовар фиксирует всё по совести, как есть. Может, и правда придётся выписывать человечка из Петербурга.
— Погодите-ка, Евсей Мартынович, — сказал я. — Вы торопитесь делать выводы, когда не знаете всех деталей случившегося.
Исправник снова вытер лоб, бросил на меня недовольный взгляд. Во взгляде этом читалось: чего ты доколупался, дурень? Обоим же выгодно раскидаться с делом побыстрее.
Я сделал вид, что взгляда этого не