Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Полежи покуда, никуда не уходи, — сказал я ему. — С тобой, Студеный, мы еще не говорили, а поспрошать есть о чем.

Подкинул полешко, оно сразу весело затрещало в печи. Зашел за угол, достал из хранилища чайник, небольшую кастрюльку и узелок с припасами. Вода нашлась тут же, в деревянном ведре. Принюхался, попробовал — вроде ничем не тянет, для питья варнаки ее, видать, и держали. Наполнил чайник и кастрюлю, поставил на чугунную плиту.

Наконец смог разоблачиться. Стащил с себя разгрузку, черкеску, остался в одном бешмете, вытер пот со лба рукавом. В доме было жарко. Еще бы проветрить, а то запахи от варнаков не самые приятные. Но для этого дверь придется открыть, а полной уверенности, что гостей не будет, пока нет. Так что свежий воздух подождет.

Пока вода грелась, я снова оглядел дом. Сейчас, при нормальном свете керосинки, это стало проще, и я хмыкнул. Домишко вроде на отшибе, а пол — деревянный, печка сложена толково, по последней моде можно сказать: с чугунной плитой, с горнушкой. Видать, хозяин дома был не простой.

— Неплохо они тут устроились, — буркнул я.

Афанасьев кивнул, но сил на разговор у него явно не было. Он сидел, чуть согнувшись, смотрел на огонь и отогревался после долгого времени в подполе.

— Потом… все расскажу, — выдохнул он. — Сейчас… дай только чутка прийти в себя.

— Потом так потом, спешить уже некуда, — согласился я. — Сейчас чайку сварганю да горяченького чего похлебать.

Я налил в кружку узвара из своей фляги, и Андрей Палыч пил его, клюя носом. В тепле его быстро разморило. Надо было обязательно дать горячего и потом хоть на сколько-то его уложить поспать.

Подумал и решил, что здесь, похоже, придется остаться минимум на ночь, а максимум — до какого-то восстановления сил штабс-капитана. Значит, надо свой зоопарк приводить.

Я вложил Афанасьеву в руку револьвер Гольтякова.

— Андрей Палыч, я за лошадкой своей сбегаю, посидите пока один. В дверь три раза стукну, прежде чем входить. Коли такого стука не услышите — стреляйте в любого.

— Хорошо, Гриша, беги, — ответил он тихим, уставшим голосом.

Перед выходом я закинул в кастрюлю несколько кусков вяленого мяса — пущай вариться начинает, как вернусь, доведу до ума.

* * *

Я открыл глаза от возни на полу. Сначала не понял, кто там шуршит, а потом память подсказала. Прикорнул на лавке, оттого спина здорово затекла. В хате было тепло, но явно требовалось проветривание.

Афанасьев еще спал. Вчера я уложил его на кровать, скинув Студеного на пол. Вот тот теперь и изгибался, безуспешно пытаясь освободиться от пут. Своими дерганьями он меня и разбудил. Шипел опять что-то сквозь зубы и играл в гляделки с Ханом, который сидел на табурете и внимательно за ним наблюдал. Думаю, если бы Студеному удалось хоть на шаг продвинуться к свободе, сапсан поднял бы меня сразу, как я того и просил.

Всех остальных, кроме авторитета, я вчера согнал в подпол. Разместил их там с «комфортом», под замком, в том самом месте, где томился штабс-капитан.

— Ну что, Хан, караулишь супостата? — улыбнулся я.

Он повернул ко мне голову и слегка махнул крылом. Я сразу дал ему кусок мяса, и он принялся трапезничать.

За маленьким оконцем уже давно рассвело. Судя по свету, утро выдалось ясное, морозное. Четвертое января на календаре. Ночь вымотала знатно, хорошо хоть удалось чутка вздремнуть.

Я поднялся, разминая ноги. Студеный проводил меня глазами и снова что-то прошипел.

— Чтоб тебе пусто было, — буркнул я. — Лежи молча, никуда не уходи.

Подошел к двери, прислушался. Снаружи было тихо. Я откинул крючок и вышел во двор.

Днем все выглядело иначе. Домик хоть и маленький, но ладный. Банька в стороне — тоже не развалюха. А вот у конюшни крышу я бы поправил.

Я растер лицо снежком — сон как рукой сняло. Звездочка ткнулась мордой в плечо и фыркнула, будто ругалась, что оставил ее на ночь непонятно где. Я потрепал кобылу по шее, насыпал овса, сунул сена в ясли.

В конюшне было еще две лошадки, им тоже по охапке сена подкинул.

Вернулся в дом и стал у печи крутиться. Вчерашний кулеш разогревал в кастрюле, помешивая ложкой. Запах поплыл по дому.

Афанасьев проснулся то ли от моей возни, то ли от запаха. Приподнялся на локтях, огляделся. Потом увидел меня — и лицо у него чуть расслабилось.

— О, проснулись, Андрей Палыч. Как самочувствие?

Он хмыкнул, голос сел, но держался.

— Слава Богу, Гриша, жив покуда. Не дождутся супостаты.

— Это правильно, — я налил ему кружку горячего чая с травками. Был у меня один сбор припасен: в основном чабрец да душица, отлично тонизирует. — Испейте понемногу. Скоро и харчи поспеют.

Мы сели за стол.

— Говоришь, Гриша, атаман Клюев не в курсе, что ты здесь?

— Нет, Андрей Палыч. Времени мало было, да и у этого, — я мотнул головой на Студеного, — в полиции свои люди имеются. Я подумал, если атаман отряд соберет, то какой-нибудь соглядатай может здесь раньше нас с казаками очутиться. Поэтому рисковать не решился. Ночью, пока варнаки в Пятигорске пропажу деловых не прочухали, сюда и рванул. В общем, никто не в курсе, где я. Даже пост на выезде из Пятигорска я тихо прошел.

— Ну ты дал, казачонок. Головой-то думал своей? Это же душегубы, да и могло их тут быть не шестеро, а гораздо больше.

— Да вот как-то так. Решение быстро принимать требовалось, решил рискнуть. Чуял, что торопиться нужно, кто его знает, сколько вас тут мариновать будут.

— Угу… мариновать, — он усмехнулся. — Словечко нашел. Ждали они видать кого-то. Меня особо и допросить не успели. Надо у этого, как ты его назвал, Студеного поспрашивать.

— Ну это мы с радостью, — сказал я, вставая. — Вопросов к нему, кроме того, у меня накопилось немало.

Студеный, лежащий на полу, внимательно слушал наш разговор. Увидев мою открытую добродушную улыбку, передернул плечами.

Я подошел к нему. Он лежал на боку, руки за спиной, ноги стянуты, и одной веревкой я их еще и к рукам притянул. За ночь конечности у него, скорее всего, затекли основательно. Ноги вытянуть возможности не было.