Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— За плату? — спросил я.

Студеный усмехнулся:

— А за что ж еще… Не за понюшку табака, вестимо.

А у меня всплыли недавние события, когда некий околоточный надзиратель пристрелил лавочника Лапидуса в целях самообороны. Теперь все вставало на свои места.

Афанасьев, до этого молчавший, подался вперед.

— Ну и когда за мной приехать должны были? — спросил он спокойно. — Ты же, варнак, хотел меня живым передать.

Студеный повернул к нему голову и слегка улыбнулся. В глазах что-то мелькнуло: то ли торжество, то ли надежда выкрутиться.

— Так сегодня и ждем, — сказал он, растягивая слова. — Четвертого января обещались быть. Колесо вчера о том записку присылал.

Он снова кашлянул и почти ласково добавил:

— Скоро познакомитесь, господа хорошие. Не кручиньтесь.

* * *

Подморозило сегодня знатно. Я осматривал двор и подъездной путь к дому. Андрей Палыч еще полностью в себя не пришел, и я настоял, чтобы он оставался в помещении. Студеного спустили в подпол к его подельникам.

Мы ждали гостей. И самое неприятное — появиться они могли уже очень скоро. Вот где мне и пригодилась воздушная разведка.

— Что, Хан, налопался? — сказал я пернатому, погладив его по перьям. — Сам видишь, без тебя никак.

Я образами поставил соколу задачу: проверять окрестности, особенно следить за дорогой, по которой, по всей видимости, должны были прийти за Афанасьевым люди Волка.

Солнце светило ярко, отражаясь от снега и слепя глаза.

Первым делом я нашел тело варнака, с которым в ночи довелось столкнуться. Его уже так припорошило, что теперь и приглядываться надо, чтобы понять, что это труп. Но гостей такая деталь сельского пейзажа однозначно насторожит.

На морозе он уже точно окоченел, и возиться с телом я сейчас не собирался, было не до того. Взял у крыльца деревянную лопату и стал сверху снег накидывать. И тут вспомнил, что в сундуке у меня до сих пор лежит возничий Федул и Трофим, которых мне пришлось еще в Пятигорске спрятать. Подумал, что уложить их рядом с этим варнаком будет лучшим вариантом. Их свои все равно искать станут. А тут просто решат, что они к Студеному приехали. Разместил в рядок и проверил обоих. Ничего особо ценного не нашел, кроме часов на цепочке, десяти рублей серебром у Трофима и неплохого стилета у Федула. Продолжил работать лопатой и сугроб значительно подрос. Варнаков, разместившихся здесь, со стороны дороги было не разглядеть.

Я прошелся взглядом по окрестностям. Ночью-то почти ничего не видел, а сейчас все было как на ладони. Дом стоял на небольшом пригорке. От него вычищенная дорожка до баньки и еще одна — до конюшни. Последнюю я уже посещал: там сейчас моя Звездочка, да еще две лошадки варнаков. Странно, что коней так мало, как же они толпой такой сюда добрались?

Дорога к дому шла напрямки. Если смотреть со стороны выселка, то она выходила из-за небольшого перелеска, делала плавный поворот, и уже там, в дневном свете, будет видно всех, кто подъезжает.

Я прикинул, откуда удобнее встречать гостей. За баней можно залечь так, чтобы до последнего не светиться. Можно возле конюшни, но тут, если стрельба начнется, есть риск скотину зацепить.

В общем, либо за баней, либо за домом — там уже по месту смотреть, да и от числа гостей многое зависит.

— Ну что, Хан, — сказал я, погладив его по груди. Он сидел на кожаной перчатке спокойно, косил глазом. — Работаем вдоль дороги. Увидишь людей — дай сигнал. Если чувствуешь, что замерз, сразу домой, к печке.

Слова я подкреплял образами, надеюсь, сапсан все понял. Хан дернул крылом и сорвался. Пару раз махнул, набрал высоту и ушел в сторону дороги.

Я вернулся в дом, снова закрыв дверь на крючок. Внутри было тепло, воздух, правда, стоял тяжелый, но имеем что имеем.

Андрей Палыч лежал на кровати и дремал. Конечно, он еще не восстановился и был слаб, но слава Богу ранения при нападении избежал. Разве что ушибы, полученные при падении с коня. Может, еще и сотрясение было — все-таки сознание он потерял.

Услышав мои шаги, Афанасьев заворочался, открыл глаза.

— Андрей Палыч, — тихо позвал я. — Как вы?

Он приподнялся на локте, сделал усилие, будто проверял свое тело.

— Жив покуда, Гриша… — выдохнул он. — И голоден, как черт.

— Это нормально, — я подал ему кружку теплого чая. — Сейчас поснедаем.

Он отпил, прикрыл глаза на секунду.

— Очухался я уже в подвале том, — начал он, — и не мог понять ничего. Голова раскалывалась, темень. Один раз за все время каши мне принесли. Хорошо хоть догадались ведро с водой оставить. Они меня, выходит, бессознательного сюда и притащили.

Я сел на табурет у печи.

— Мы гостей ждем, Андрей Палыч, — сказал я. — В любой момент могут явиться. И мнится мне, что надо кого-нибудь из них живым взять, дабы поспрашивать.

Он одобрительно кивнул.

— А дальше у вас какие планы? Это ведь, вернее всего, тоже пешки будут… Правильно понимаю, что все эти нападки от Рубанского идут?

Афанасьев взял миску, пару раз зачерпнул кашу, выдохнул.

— Не знаю, Гриша, — сказал он. — Но тоже так думаю.

Он поднял на меня глаза.

— Волк… Студеный… Руднев… это все пешки. И еще то дело с Лешей Лагутиным. Он ведь до сих пор на излечении, а его бы надо в Санкт-Петербург доставить. Да вот пока не выходит. Тут ведь, Гриша, дело очень непростое. Все эти пешки и понятия не имеют, на чьей стороне они играют. Разве думаешь, тот же Карпов Павел Семенович, о котором Студеный поведал, догадывается, что, в конечном итоге, своим мздоимством помогает врагам государства? Нет, конечно. Они просто по привычке не проходят мимо сиюминутной выгоды, откуда бы та ни шла. Паршивая овца в стаде завсегда сыщется при желании. А картину целиком, скорее всего, только сами кукловоды и видят.

— Думаю, что кукловод тот Рубанский и есть, — продолжил он, — хотя и он, скорее всего, не самый главный. Потому как, когда Жирновский покровителям пожаловался, зашевелились уж очень большие люди в столице. Вот так вот, Григорий Матвеевич.

— М-да, картина маслом, — хмыкнул я.

— Чего?

— Да не, это