Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Я подошел к печи. Ногой откинул край половика. Здесь было темно, свет от масляной лампы почти не попадал за печь. Поэтому я достал из сундука свою керосинку и запалил.

Сделал я это вовремя. Черт его знает, чем бы закончилось мое приключение, дерни я за кольцо люка в темноте.

Дело в том, что к кольцу была привязана тонкая веревка. Такие я уже видал ранее — и всякий раз при не самых приятных обстоятельствах.

Я посветил керосинкой и сразу понял, что веревочка эта здесь не просто так. Тонкая, из конского волоса, тянется аккурат в темный угол — не заметишь, пока не дернешь.

В углу стояла старая рассохшаяся кадушка и какие-то наполненные мешки — овес, скорее всего, на корм лошадям. Я осмотрел все внимательно и заметил хитро установленный самострел. Если бы он пальнул, меня картечью нашпиговало бы по самую маковку.

Это оказался обрез кремниевого ружья, старого, но еще вполне рабочего. Прилажен он был на хитро сработанной подставке. Курок взведен, и небольшого толчка хватило бы для выстрела.

— Ну вы и падлы… — прошептал я.

Я осторожно спустил курок с боевого взвода, придерживая большим пальцем, отвязал эту недо-леску от спуска и только потом вытащил сам обрез из угла. Покрутил в руках и убрал в хранилище вместе с подставкой — авось еще где сгодится.

На кой-черт такой сюрприз, если наверху сидела целая ватага? Против кого? Против чужих? Или против своих же кто-то насторожил.

Леший тебя побери, чем дальше — тем веселее.

Надеяться, что других «подарков» не будет, я и не думал. Сегодня и так достаточно рисковал. Достал из сундука еще веревку. Ох и знатно я сегодня свои запасы расходовал. На одно связывание этих утырков сколько ушло. Надо будет пополнить непременно.

Я глянул на люк. Открывался он странно — к стене. Короче, если тянуть из-за печки, то его черта с два откроешь. Тянуть надо именно вверх. Огляделся и заметил на потолке, в матице, вкрученное железное кольцо — в такое очеп вставляют, к нему уже люльку для ребенка вешают. По крайней мере, так мне бабушка объясняла в прошлой жизни, когда я малым про это кольцо у нее спрашивал.

Я встал на приступку, перекинул веревку через то кольцо и спрыгнул обратно. Отступил за угол печи и стал тянуть.

Люк сперва даже не собирался открываться — оказался довольно тяжелым. Пришлось напрячься. Веревка натянулась, и дело пошло: эта долбаная крышка стала приподниматься.

И тут раздался щелчок.

Я замер, крепче сжал веревку. Но ничего так и не произошло, выстрела не случилось. Уже потом, проверив, я снял еще один настороженный самострел. Но этот при натяжении веревки дал осечку, сработал вхолостую.

— Ну и слава Богу, — тихо сказал я.

Подошел ближе и рукой, осторожно, откинул люк, заглянул внутрь, освещая все керосиновой лампой.

Из подпола пахнуло сыростью и прохладой. Вниз уходили деревянные ступени. Я опустил керосинку ниже и начал спускаться.

Подпол оказался вовсе не маленьким — по площади совсем чутка меньше самого дома. И еще разделен деревянными перегородками, делившими пространство на три помещения.

Слева две двери, закрытые на навесные замки. На третьей — щеколда. Я отодвинул ее, взялся за приколоченную к двери деревянную ручку и потянул на себя.

В углу, на охапке соломы, сидел человек. Он щурился от света, что вполне понятно. Но его я узнал почти сразу, даже при таком освещении. После этого будто камень с души свалился.

— Здорово ночевали, Андрей Палыч!

— Слава Богу, Гриша!

— Здорово ночевали, Андрей Палыч!

— Слава Богу, Гриша!

Он, услышав мой голос, ответил сразу. В этих словах намешалось многое: и облегчение от конца заточения, и радость встречи. По сути, прямо сейчас его вытащили с того света.

Штабс-капитан попытался резко подняться, его повело, он облокотился о стену. Я тут же подскочил, поставил керосинку на пол, и мы крепко обнялись.

— Спасибо, Гриша, — проговорил он, голос слегка подрагивал, и был полон благодарности.

— Спаси Христос, Андрей Палыч. Мы же договорились встретиться, а вас все нет и нет. Вот я и решил прогуляться да поискать.

— Нашел, нашел, чертяка! — он потрепал меня по вихрам.

— Давайте уже выбираться, Андрей Палыч, а то прохладно тут, простудиться можно, — сказал я.

— Пойдем.

— Айда наверх. Руку давайте, не на приеме чай, господин штабс-капитан, — сказал я, закидывая его левую руку себе на плечо.

Так он стал увереннее стоять на ногах, и мы двинули к лестнице.

Она была узкая, ступени — скользкие, я это еще по дороге вниз приметил. Предупредил офицера, и Андрей Палыч ставил ноги осторожно, но все равно его вело в сторону. Я придерживал а, по сути, вытаскивал его.

Наверху в нос сразу ударили знакомые запахи и почувствовалось тепло от печи.

— Милости прошу к нашему временному шалашу, — пробормотал я, помогая ему выбраться из-за печи.

Афанасьев поднял глаза и увидел картину: связанные тела — кто у стола, кто у лавки, кто у печи, а на кровати — главный, сверлит злыми глазами.

Штабс-капитан присвистнул. Тихо, но с таким уважением, что мне даже неловко стало.

— Это ты все, Гриша?

— Ну а чего, Андрей Палыч… никакого гостеприимства не проявили, — сказал я, стараясь не дать ему упасть. — А у нас в станице так не принято. Вот я и решил поучить малехо.

Он сначала просто смотрел, потом не выдержал и расхохотался. Сухо, хрипло, но от души. Даже плечами слегка затрясся. Видать, его помалу начало отпускать напряжение последних дней.

— Ну и хохмач же ты, Гришка… — выдавил он сквозь смех. — Нашел же время…

— Ладно, давайте вона сюда, — перебил я и подвел его к лавке. Там недавно варнак спал, теперь пусть штабс-капитан посидит. — Садитесь, малясь обождите, сейчас чайку сварганю.

Он тяжело опустился. Лицо бледное, губы потрескавшиеся, но в глазах уже появился знакомый огонек.

Я развернулся — и поймал взгляд Студеного. Тот лежал на животе, веревки натянуты, голову приподнял и шипел сквозь зубы. Слов не разобрал, но посыл был ясен, слушать его не было смысла.

Я подошел ближе, не торопясь. Присел, чтобы он видел меня хорошо.

— Чего ты там фыркаешь, собака? — тихо спросил я.

Он снова зашипел, попробовал дернуться. Веревка натянулась, кровать качнулась.

Я