Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Он дернулся и попытался плюнуть в мою сторону, да не вышло. Я разрезал ножом веревку, что притягивала ноги к рукам. Он охнул и уронил на пол конечности.

— Во-во. Гляжу, полегчало? — сказал я. — Не благодари.

Взял ковш, налил воды из ведра, поднес к его губам.

Студеный сперва отвернулся, хорохорился. Потом все-таки жадно припал. Вода потекла по подбородку, я придерживал ему голову, чтобы не захлебнулся.

— Вот и славно, — убрал я ковш в сторону.

Он снова зашипел ругательства сквозь зубы.

— Ну что, поговорим, Студеный? — спокойно сказал я. — Вопросов к тебе много скопилось.

— А ты кто такой, чтобы…

— Давай так, — перебил я. — Я спрашиваю — ты отвечаешь. Начнешь брехню нести — будет больно. И поверь, боль эта тебе шибко не понравится.

Я присел рядом и сказал тише:

— А как спрашивать правильно, меня пластуны в станице учили. Так что пеняй на себя.

Студеный фыркнул, но уже без прежней спеси. Глаза бегали с меня на Афанасьева и обратно.

— Я уже с подельниками твоими говорил. И здесь, и в Пятигорске, и не только, — продолжил я. — Потому брешешь ты или нет — пойму быстро. Вкурил?

Он молчал. Потом все же выдавил:

— Пошел ты… малец.

Я кивнул, будто именно этого и ждал. Достал бебут и без лишних движений прижал клинок к его паху.

Студеный дернулся, лицо побелело.

— Э-э… погоди… — прохрипел он. — Ты… ты чего…

— Я ничего, — сказал я ровно. — Это ты сейчас решаешь: говоришь — или продолжаешь дурачком прикидываться.

Варнак сглотнул, плечи у него дрогнули.

— Ладно… — выдохнул он. — Спрашивай, казачок.

— Ты перед Рождеством с Николаем Львовичем Рудневым нападение на купца организовал неподалеку от станицы Волынской?

Студеный расширил глаза.

— Ага, я там был. Это ты там заправлял своей ватагой, точно знаю. Ну а когда все пошло не по-вашему плану, то вместе с Рудневым рванули в сторону, бросив своих людей. После холма разъехались, отстреливались еще по нам, когда мы за вами рванули. У товарища моего тогда боевого коня доброго убили. Припоминаешь?

Студеный смотрел на меня долго, будто прикидывал, не блефую ли я. Но описанные мной детали не оставляли ему поля для фантазий. Глаза у него дрогнули, и он отвернул голову.

— Было… — выдавил наконец. — Купца того… да. Я людей ставил. Думали — легкое дело. А вышло через ж… все вышло.

Он сглотнул и зло сплюнул на пол.

— Руднев… — поморщился он. — Дворянчик этот. Думал, он ушел тогда. Хитрый, гад, продуманный.

— Ладно, — сказал я. — Про купца мы потом еще вспомним. Теперь другое.

— Кто заказал Андрея Павловича? И почему вы его на месте не добили, а сюда приволокли?

Студеный дернулся.

— А тебе-то какое до того дело, малец…

Я молча прислонил кинжал к его глазу. Он осекся. Пару секунд играл желваками, потом выдохнул через нос.

— Волк, — сказал он тихо. — Волк заказал.

— Значит, ты под ним ходишь.

— Я ни под кем не хожу! — вспыхнул Студеный и тут же осекся, потому что лезвие не дрогнуло. — Он… он платит за работу. А я уже дальше все как договоримся.

Он сглотнул еще раз и хрипловатым голосом продолжил:

— Говорено было: коли живым взять офицера выйдет, то плата больше будет. Ну а если не получится, то и мертвый пойдет.

Я не удержался, усмехнулся.

— Самострелы в подпол на кого насторожил?

Он дернулся, меча молнии глазами, но деваться было некуда.

— Моим не велено было там шариться. Вот и подстраховался. Да и коли Волк решит не платить — и на тот случай страховка.

— Где этого Волка найти? — спросил я тем же ровным голосом. — Как он выглядит? Опиши.

Студеный поморщился, будто я ему по больному месту прошелся.

— А на кой он тебе… — начал было, но я чуть шевельнул кинжалом у его глаза.

— Говори, — повторил я.

Он перевел взгляд на Афанасьева, потом снова на меня. Понял, что юлить смысла нет, и заговорил, нехотя, но уже без выкрутасов:

— Высокий… жилистый. Плечи узкие…

Вздохнул и продолжил:

— Нос прямой. Лицо чисто выбрито. Ни усов, ни бороды. Седина на висках.

Я слушал и отмечал про себя. Пока все сходилось с тем, что недавно рассказывал Руднев.

— Пальто темное, не длинное, с воротником… бархатным, кажись. Шляпа. Перчатки всегда на руках.

— Еще что-нибудь? — не отпускал я.

Он задумался, нахмурился.

— Табачком от него пахнет хорошим.

— Добре, — сказал я. — Где его искать?

— Да где… нигде ты его не найдешь. Он сам придет, когда ему надо. А коли ему не с руки — хоть весь Пятигорск на уши ставь, не сыщешь.

— В городе он не бывает? — спросил я. — И как он с тобой связывался?

Студеный помолчал, явно что-то решая.

— Записки мальчишки-беспризорники приносили. Где он живет — не знаю. Мы для него лишь инструмент.

Он сказал «мы» и тут же сжал губы.

Мы с Андреем Палычем переглянулись. Штабс-капитан все это время сидел, внимательно слушал и явно прикидывал в уме.

— «Мы» — это кто? — спросил я. — Окромя тебя еще, кто задания его выполняет?

Варнак поморщился, видать, принимал решение, говорить или нет.

— Лавка в городе есть, галантереей всякой торгует там Яков Станкевич, — выдавил он. — Вот иногда через него оплату да подробности дела узнавал. Ну и тот вроде как при делах.

Я задумался. Подтверждалось не в первый раз, что этот долбаный Волк, который за короткий срок успел немало наворотить, действует довольно грамотно. Он, конечно, не верхушка айсберга, на которую пытается выйти штабс-капитан, но и явно не простой рядовой исполнитель.

— А теперь говори, кто у тебя в полиции прикормлен? Кто ваши дела покрывает?

Он вдруг расхохотался и тут же закашлялся.

— Да ты, казачок, глубоко копаешь… — прохрипел он. — Видать, приперло.

Я не ответил. Он проследил за лезвием, зыркнул на Андрея Палыча.

— Двое городовых… — выдавил он. — Из тех, что по ночам ходят. Один — Митя Едрихин. Еще околоточный надзиратель Кондратьев Степан Никитич.

Он запнулся.

— А еще… — продолжил уже тише. — Есть один…