Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Дорога на Георгиевск, еле освещаемая светом лампы, шла ровно. Благо была хорошо укатана, Звездочка двигалась спокойно и размеренно.

Я зыркал по сторонам, ожидая, когда покажется тот самый камень с отвороткой на выселки Студеного.

Передо мной был приторочен кокон с Ханом — решил все-таки взять его с собой. Неизвестно, насколько затянется путь, а воздушная разведка дорогого стоит. Поэтому я забросил внутрь очередной кусок мяса вместе с двумя горячими картофелинами.

Про картошку — отдельная история. Долго думал, как на морозе поддерживать в коконе хоть какое-то тепло для Хана. В итоге попросил Михалыча отварить большой чугун картошки. Овощ этот, так любимый мной в прошлой жизни, тут такого значения не имел. Особенно казаки картошку не жаловали. Если и выращивали, то больше на корм свиньям. Да и мелковата она была. На столе ее увидеть можно было крайне редко — в основном у тех, кто другого позволить себе не мог.

Так вот, отварил мне Степан Михалыч картошечки, я воду слил, а саму, еще горячую, аж пальцы обжигала, убрал в хранилище. Решил проверить, будет ли она хоть немного согревать птицу в зимних путешествиях. Сейчас, можно сказать, и начинался этот эксперимент.

Пара верст днем — пустяки даже пешком, но ночью, да еще без нормального освещения — совсем другое дело. Приходилось ехать очень внимательно, вот я и не гнал.

Наконец впереди, в темноте, вырос холм в снегу. Сначала показалось — куст или куча мусора, но, когда глаза привыкли, понял, что это камень.

Я придержал Звездочку и стал разглядывать, где тут та самая отворотка, что должна привести к выселкам Студеного.

К камню подобрался шагом, внимательно озираясь. Съезд с дороги нашелся не сразу. Дорожка уходила вправо, между кустами. Это даже не дорога — узкая тропа, видно, телеги здесь ходили нечасто.

Следы ночью я все равно толком не рассмотрел бы, да и смысла не было. Главное — тропу не занесло, значит, какое-то движение тут бывает. В тусклом свете лампы она вполне угадывалась.

Надо было прикинуть: если до выселок осталось верст семь-восемь, как говорил Трофим, то керосинку придется вовремя погасить, чтобы не выдать себя.

Теперь ехал настороженно. Звездочка шла осторожным шагом, кокон с Ханом передо мной чуть покачивался. Я сунул ладонь под край — тепло от картофелин еще не вышло. Хан шевельнулся недовольно, будто поругался за то, что холоду напустил. Значит, с ним все в порядке.

Тропа ощутимо виляла, иногда уходила в низину, иногда забиралась на какой холмик. Я прикидывал время и расстояние, но ночью это было непросто. Казалось, выселки должны уже скоро показаться — если, конечно, там хоть что-то светится. Иначе разглядеть их будет шибко непросто.

Я как мог напряг зрение, вглядываясь в темноту. Повезло, что небо было чистым, и хоть какой-то отсвет от звезд и луны присутствовал.

Наконец впереди проступили темные силуэты строений. Сначала одна черная клякса, потом другая.

Я остановил Звездочку и прислушался. Никаких голосов или звуков разобрать не удалось. Где-то в стороне скрипнуло дерево — на выселках или в перелеске, совершенно не понятно.

Тогда разглядел тусклый свет, пробивающийся из окна дома. Я увел Звездочку в сторону, за редкий кустарник, в ложбинку, чтобы ее не было видно с двора. Накинул на спину попону, насыпал в торбу овса, погладил по шее.

— Тихо стой, — прошептал я. — Не вспугни мне супостатов.

Хана в коконе оставил на ней же, только тесемки развязал, да закинул внутрь еще три горячих картофелины. Образами объяснил Хану, чтобы пока не дергался. Если все успею в ночи — глядишь, и не понадобится помощь пернатого разведчика.

Тихо направился к единственному огоньку, стараясь меньше скрипеть снегом. Звук все равно раздражал, и я как мог скрадывал шаги, хоть получалось не всегда.

Подошел ближе и остановился. В воздухе уже чувствовался запах навоза и дыма — жилище было явно обжитое.

Шаг за шагом я приближался к дому. Теперь он был виден отчетливо: низкий, приземистый. Рядом — сарай и банька.

Шагов за пятьдесят я присел, замер, прислушиваясь. Чуйка подала знак — а это значит, что терять концентрацию никак нельзя.

Я двинулся дальше, обходя открытое место. Хотел выйти так, чтобы видеть и окна, и двор, и при этом иметь возможность куда отступать, коли будет потребно.

И как раз в этот момент из темноты слева, откуда я ничего не ожидал, прозвучал тихий, но очень неприятный голос:

— Кто таков? Куда прешь?..

Я хоть и был настороже, но этот голос из темноты все равно не слабо напряг. Сначала захотелось рвануть в сторону с линии огня или уйти в перекат. Но, быстро осмыслив ситуацию, я решил поступить по-другому.

Для начала выровнял дыхание и сразу обратился к невидимому противнику:

— А, дяденька, слава Богу добрался! — заговорил я быстрее, как заполошный мальчишка. — Меня дядь Миша Колесо и Трофим прислали, велели до утра непременно добраться. Вон бумагу даже какую-то дали, только читать я не учен. Сказывали, Студеному велено передать, а кто это такой тута — скажут.

Из темноты шагнула коренастая фигура. Сначала я видел только очертания, потом блеснул ствол.

Ружье он держал правильно. Не «для виду», а так, чтобы в один миг довернуть и разрядить в меня.

Если бы было посветлее, он бы легко разглядел мою черкеску с разгрузкой, и номер бы не прошел. Оставалось лишь надеяться, что поверит на слово.

— Чего брешешь! — коротко бросил он, но подошел еще ближе.

Я даже голос сделал тоньше:

— Вот те крест, дяденька… сами поглядите! Зачем мне брехать-то? Я и так чуть не околел, пока сюда добирался. Коли Семка Драчев кому слово дал, так в лепешку расшибусь, да сделаю! Тем более мне Трофим еще полтину обещал, коли справлюсь.

Он остановился в трех шагах.

— Давай бумагу, Семка Драчев, — сказал он уже спокойнее, но ружье не опустил.

— На, дяденька… — я сделал пару шагов ближе и из-за пазухи потащил свернутый пустой лист.

Он наклонился чуть вперед. И в этот момент я ускорился.

Кинжал-бебут появился в руке из моего сундука, заменив бумагу. Одним движением снизу вверх я вогнал лезвие ровно ему под подбородок.

Варнак даже крякнуть не успел. Глаза округлились, рот приоткрылся, воздух вышел коротким сипом. Ружье выпало из рук на снег и глухо ткнулось прикладом.

Он сам, сделав шаг