Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Если бы не соблазн приобрести книжки, обещанные старым продавцом книжного магазина в городе, на улице Космонавтов, Иваницкий не пошел бы сегодня в увольнение. Забрался бы куда-нибудь в кусты за автопарком и стал бы писать — так хотелось ему высказать все, что томило его вот уже целую неделю, с того дня, как он получил письмо из дому.

Все в нем как обычно. Приветы, поклоны, пожелания здоровья, «соскучились по тебе, очень хочется повидаться», «в городе строят много домов», «с нашей улицы тоже получают отдельные квартиры с удобствами. Новиковы получили, Гриценко, Соловьевы… А дочка Соловьевых, Лидочка, вышла замуж за какого-то лейтенанта и уехала с ним за границу…».

Вышла замуж? Уехала? Иваницкий помотал головой, словно пытаясь прогнать жужжащего перед глазами комара, перечитал эти строки снова и, когда до него дошел наконец их смысл, медленно положил письмо на стол.

Ах, мама, мама! В простоте своей она написала ему об этом, как о будничной житейской мелочи в жизни их тихого зеленого городка под Тулой. Она ничего не знала. Она не знала, что ее маленький, курносый, немного близорукий умница Боря боготворил эту девочку, с которой проучился все десять лет. Боготворил и надеялся, что вот отслужит, вернется из армии другим человеком — повзрослевшим, уверенным и по-своему мудрым, вернется, придет к ней, к этой Лидочке, длинноносой и смешливой, и расскажет, как мечтал о ней под колючим одеялом на солдатской койке, далеко от родного дома, почти на краю советской земли, рядом с границей. Сколько стихов сочинил он тайком от ребят, думая, что первым их читателем будет та, кому они все посвящены — каждой своей строчкой, каждым словом!.. И что же? Теперь — все! Прошлое перечеркнуто. Навсегда. Вышла замуж.

Лидочка, Лидочка! Он видел ее сейчас такой, какой она была, когда он уезжал в армию. Нет, они ни о чем таком, ни о чем серьезном не разговаривали. Ни разу. Просто он писал ей, она отвечала. Последнее письмо было месяца полтора назад, коротенькое и суховатое. Но он был рад и ему. А вот теперь…

Все потускнело, не стало чего-то такого, о чем можно было сказать только в стихах. Первые строчки уже бились у него в сознании, уже пульсировали, жили:

Но Филипп Матвеевич обещал «Эйнштейна» (из серии «Научные биографии»), «Неизбежность странного мира» Данина и еще кое-какие интересные вещи. Конечно, он оставит все эти книги своему Боре до следующего увольнения. Но когда еще будет следующее увольнение! Может, через две недели, а за две недели их уже можно прочесть, выкраивая для этого каждую минуту свободного времени.

Иваницкий оглядел себя в зеркало, висевшее на стене неподалеку от тумбочки дневального. Усмехнулся: Вертер! Физиономия унылая, скучнейшие глаза, выходная фуражка сидит как-то не совсем ладно. А в остальном порядок. Сапоги надраены, мундир выглажен, увольнительная в кармане: с пятнадцати до двадцати двух. Можно даже сходить в кино.

За дверью проходной, на песчаной, с бортиками из побеленных кирпичей дорожке, его догнал счастливый Белобородько, весело подмигнул:

— До двадцати двух!

— У меня тоже, — сказал Иваницкий.

— Но по тебе, Боря, не видно. Плетешься, как на гауптвахту.

— Да мне, собственно, и спешить-то…

— Зато у меня! — Белобородько перешел на шепот. — Я ж целый месяц с Татьяной не виделся. Это Бойченко, лейтенанту, спасибо: за меня перед командиром батареи похлопотал. И вот, видел? — Он потряс увольнительной: — Порядок! Мы как — от комбината на автобусе? Чтоб времени не терять, а?

— Пошли пешком, — не сказал, а, скорее, попросил Иваницкий. Белобородько внимательно поглядел на него из-под козырька фуражки — и сразу согласился:

— Ладно. Пошли пешком.

Ему нравился Иваницкий, умный и скромный. С ним и поговорить и даже помолчать интересно. Что ж, на полчаса позже появится на улице Гагарина. Целый месяц терпел, потерпит и лишних полчаса.

Они прошли КПП и свернули на каменистую тропу, круто сбегавшую вниз. Маленький, весь зеленый, озаренный солнцем городок лежал перед ними далеко в долине.

— Слушай, Борис, — сказал вдруг Белобородько, — ты бы полетел?

— А?

— Полетел бы на Марс? Или на Луну?

— У меня же зрение… Для таких вещей нужны идеально здоровые люди.

— Н-да… Это верно. Идеально здоровые. — Белобородько помолчал, потом вновь заговорил, мечтательно, не торопясь: — Я, знаешь, часто лежу по ночам и фантазирую: какая лет через сто жизнь будет? Мысли разные приходят… Пока в санчасти лежал, почитал всякие книги. «Магелланово облако», «Туманность Андромеды»… Аж завидно! Выть от злости хочется, что до того времени не доживешь…

— Человек, к сожалению, смертен, — печально согласился Иваницкий, глядя себе под ноги. — Бессмертие всегда было самой большой его мечтой.

— Как-то это глупо.

— Что глупо?

— А то, что смертен. Глупо устроено. Жизнь все лучше и лучше, а ты, время придет, ложись и помирай.

— Другие будут жить.

— Другие! Мне тоже охота.

Этот разговор немного отвлек Иваницкого от мрачных утренних размышлений. А собеседник — Максим Белобородько — удивил: оказывается, он не такой уж простачок, каким кажется. Он — думающий парень, а Иваницкий уважал таких ребят — думающих, любопытных, не ограничивающих себя только службой да жалкими мелочами житья-бытья, жадно жаждущих познать и понять все, что их окружает — от таинства прорастающего зерна до бесконечности пространства и времени.

В городе он потащил Белобородько на улицу Космонавтов, в магазин к Филиппу Матвеевичу. Людей на тротуарах было мало — послеобеденная жара загнала всех в тень.