Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
— Все ничего, все, так сказать, ребята, хорошо, — продолжал философствовать Сизов. — Ежели б не эти бомбы и ракеты… Иной ведь раз лежишь ночью и думаешь: а как трахнет? Запустят оттуда штуковину — и точка. Великая беда будет… Бывает, и так думаешь: лучше уж голодать, да не воевать.
— И голодать не надо, — сказал Иваницкий. — И воевать — тоже.
— А как они начнут? Найдется какой псих ненормальный…
— Пусть попробуют, — откинулся на спинку стула Белобородько. На Татьяну он не глядел, потому что говорил именно для нее. — Пусть рискнут — костей не соберут! Это точно! Вы думаете, что? Сейчас, Николай Матвеич, у нас в армии полный порядочек — врасплох не застанут.
— Успокоительно, конечно, успокоительно, — закивал тот, распечатывая пачку «Беломора». — Дай-то бог, как это говорят… Была б моя власть, я б все эти пушки, танки да бомбы на переплавку.
— Мы готовы. — Иваницкий отодвинул от себя тарелку. — А вот там… Там не хотят, но разум человеческий все-таки победит. Я — верю!
Ушли они в начале девятого. Над городком уже курилась дымная синева сумерек. Сизов приглашал заглядывать («Люблю с военными о международном положении побалакать!»), мать упрямо молчала, по-прежнему сухо и надменно поджав тонкие губы. «Ну и теща у Максима будет!» — жалея друга, усмехнулся про себя Иваницкий.
Татьяна проводила их до калитки. Сейчас они была совсем другая — грустная и молчаливая. Иваницкий понял: настало время оставить их вдвоем. Деловито сказал:
— Значит, Максим, как договорились? Я на полчасика заскочу к Филиппу Матвеевичу и буду ждать тебя в скверике, около кинотеатра… Только не задерживайся.
Он не дал Белобородько даже ответить, галантно поклонился Татьяне, пожелал всего наилучшего и пошел — очень торопливо, словно действительно спешил к Филиппу Матвеевичу.
За углом сбавил шаг. Все старые раздумья, растравленные счастливой судьбой Максима, опять, незваные, вернулись к нему. Зря он пошел с Максимом, лучше заглянул бы в кино, рассеялся, хоть на полтора часа забыл бы о своей тоске.
На улицах зажглись фонари. Народу как будто прибавилось. Уютный свет из чужих окон падал на узкие тротуары. Палисадники пахли цветами и мокрой травой. Возле киоска, с мороженым (рядом с кинотеатром) толпилась молодежь. Кто-то пел, и кто-то громко, чересчур громко, хохотал. «Безобразно громко, — поморщился Иваницкий». — Это же просто некрасиво!»
Свободных скамеек нигде не было. Иваницкий прошел весь скверик туда и обратно, остановился около фонаря посмотреть время.
— Что, сержант, так и не пришла? — с притворной участливостью спросили из проходившей мимо девичьей стайки.
Он оглянулся, и на него оглянулись. Потом засмеялись и растворились в тени каштанов.
«Не пришла. И не придет, — сказал Иваницкий самому себе. — Теперь уже не придет».
Было без четверти девять. Пора двигаться домой. А Максим, видно, заговорился. Часов у него нет. Да и ведь верно это: счастливые часов не наблюдают. «Надо пойти ему навстречу, а то еще не хватало опоздать к вечерней поверке!»
Он столкнулся с Белобородько на углу улицы Гагарина. Максим шел быстро, размахивая руками, запевая какой-то бравурный марш.
— А я шел тебя выручать, — сказал Иваницкий.
— Она меня сама прогнала, — весело гаркнул Белобородько. — Посмотрела на часики и прогнала. Иначе, говорит, другой раз не пустят. И знаешь, это она нарочно сказала, что на стационар. Меня позлить. На заочном будет учиться. Только на экзамены ездить.
Он был счастлив.
— Все-таки догадалась, что я болел, — сказал Белобородько немного погодя. — Я ей говорю, что в командировку ездил, специальное задание… А она хохочет: врешь, Максимка! Я же вижу, что врешь! Я сразу узнала, что ты болел. Бледный, мол, еще. Сердцем, говорит, чуяла. Понимаешь, сердцем!
— Говорят, что в таких случаях действительно чувствуют сердцем, — сухо ответил Иваницкий. — На автобус пойдем?
— Пойдем пешком, а? — попросил Максим. — Вечер нынче мировой. Чего в автобусе давиться? Пойдем пешком. Успеем.
— Пойдем, — согласился Иваницкий, грустно улыбнувшись странному совпадению: днем он сам просил Белобородько об этом, а теперь тот просит его. Наверно, и в беде и в счастье человеку не надо никуда спешить. Идти медленно, глядя на окрестные темные холмы, на звезды, молчать и думать.
— А ты знаешь, какое я сегодня письмо получил? — спросил он, когда они уже прошли КПП и свернули к проходной.
— Из дому, — простодушно ответил Белобородько. — Откуда же?
— Из дому-то из дому, правильно, — вздохнул Иваницкий. — А дома… А дома мне тоже нравилась одна девчонка. Пишут, вышла замуж и уехала.
— Д-да?!
— Вот так. А я мечтал… Делал все, как будто она об этом узнает и похвалит… Будто она вот рядом.
— Значит, совести у нее нет! Вы переписывались?
— Редко.
— Все равно. Должна была понимать. А она, видать, из таких, что не понимают. Есть еще такие.
— К сожалению, есть.
— А ты не переживай… Что ж теперь? Раз такая — ну и пусть! Не нужна тебе такая, понятно?
На тихой тополевой аллее от проходной к казарме дивизиона они встретили Геночку Щеглова и лейтенанта Бойченко — те медленно шли, глядя себе под ноги, и негромко о чем-то разговаривали.
— Воспитательная работа, — усмехнулся Белобородько.
Иваницкий ответить не успел — Бойченко и Щеглов уже поравнялись с ними.
— Из города? — спросил командир взвода.
— Так точно, товарищ лейтенант! — бодро прищелкнул каблуками Белобородько. — Из увольнения… А вы — прогуливаетесь?
Бойченко ответил несколько загадочно:
— Сочетаем полезное с приятным.
— Значит, деловой разговор. Понятно. Не будем вам мешать, товарищ лейтенант. — Белобородько уступил Бойченко и Геночке дорогу. — Н-нет, тут не беседами надо действовать! — словно самому себе, убежденно сказал он минуту спустя. — Щеглов все без бесед сам понимает… Он не дурак, все понимает. Да еще посмеивается себе: дескать, воспитывайте, воспитывайте! К нему только один метод подойдет — принуждение.
— Напрасно ты так, Максим, — задумчиво проговорил Иваницкий, сняв очки и на ходу протирая их платком. — Иногда