Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Зачем, товарищ старший сержант?

— На медицинское обследование.

— Третий разряд по боксу в легком весе, — усмехнулся Девяткин. — Ничего себе! Слабое сердце!

— А может, с боксом обман, а тут правда? — невинными глазами поглядел на него Молчанов. — Чужая душа — потемки. Давно известно.

Сережа Никурадзе, случайно выглянувший из траншеи, быстро протиснулся к Молчанову, шепнул ему что-то на ухо.

— Где? — спросил командир расчета.

— Сюда идет.

— Все! Разговор окончен! — подвел черту Молчанов. Поправил на белобрысой голове панаму, под ремнем — гимнастерку: — Смирно! — И выбежал из траншеи навстречу подходившему к укрытию майору Долгушину.

Замполит спокойно выслушал его короткий доклад, кивнул: «Вольно». Потом внимательно и, как показалось Молчанову, подозрительно оглядел всех:

— Значит, порядок в зенитно-ракетных войсках?

— Так точно, товарищ майор!

— Ну… хорошо. А мне показалось, что тут у вас какое-то оживление.

«Тут такое оживление было, — усмехнулся в душе Молчанов, — что чуть до рукопашной не дошло». Он хотел было доложить замполиту дивизиона обо всем, но сразу же передумал: «Своей властью разберусь. Или вдвоем с Петей Бойченко».

— Да нет, все нормально, товарищ майор.

Белобородько не выдержал, нарушая всякий порядок и субординацию:

— Нормально! Только вот Геночка наш…

— Рядовой Белобородько, отставить разговоры! — оборвал Молчанов.

— А что Геночка? — обернулся к нему Долгушин.

— Да ничего, товарищ майор. Так. Сердце у него что-то пошаливать стало.

— Серьезно?

— Серьезно. И чаще всего — на стартовой. Прямо беда.

Молчанов взглянул на красного и очень злого Щеглова:

— Придет в расположение — направим в санчасть.

— Не пойду.

— Надо, надо, — миролюбиво продолжал командир расчета. — Со здоровьем шутить нельзя.

Долгушин, кажется, понял, что тут произошло, и, включившись в игру, решил поддержать Молчанова.

— Точно, Щеглов, — серьезно сказал он, глядя на Геночку из-под крутого глянцевитого козырька фуражки. — Старший сержант прав — со здоровьем шутить нельзя. Сегодня же сходите к врачу. Это мой приказ.

Из санчасти Щеглов вернулся в батарею за полчаса до ужина. Хмуро спросил у дневального, где старший сержант Молчанов.

— В ленинской комнате. Весь взвод там.

— А что делают?

— Не знаю. Видно, так просто: кто газетки почитывает, кто журнальчики, кто письмишко пишет… Личное время.

Идти в ленинскую комнату и при солдатах докладывать командиру расчета, что все в порядке, что сердце и легкие, как сказал врач, в норме, Щеглову не хотелось. Засмеют. Особенно Волокитин. Отпустит какую-нибудь шуточку, как к стенке пригвоздит. Да и Мишка Девяткин от него наверняка не отстанет, тоже выскажется. Обязательно. И еще с назидательной моралью.

Он подождал минут десять, но Молчанов не выходил. Собственно, почему он должен был выйти? Что, ему там плохо? Сидят, слушают радио, переговариваются шепотом, газетки, журнальчики, шахматишки…

Щеглову было очень одиноко и очень скверно. Пропасть между ним и остальными солдатами расчета становилась все глубже и глубже. Слишком уж придираются из-за каждой мелочи. На боевых стрельбах он этого не допустил бы, будьте уверены! Но на тренировках с макетом ракеты… Ну, бывает! Ну, сорвалось. Ну и что из этого? Просто не выдержал, надоело каждый день одно и то же. И надо поднимать такой шум, гнать в санчасть? Прошлый раз из-за дурацкого стопора не допустили к боевому дежурству. Сегодня под всеобщие усмешки приказали идти в санчасть и принести справку, что у него действительно больное сердце. Какое там к черту больное! Как у лошади! Просто надоело хрипеть в противогазе безо всякой нужды — вот и снял маску. А кабель подключить забыл. Совсем из головы вылетело. В этом виноват. Ничего не скажешь, виноват!..

За дверью ленинской комнаты было очень тихо. Слышался по радио голос диктора, но слов разобрать было нельзя. «А! Чепуха! — поднялся с табуретки Щеглов. — Войду и доложу. Подумаешь! Не проглотят. Захотят проглотить — подавятся!»

Возле Молчанова, за крайним столиком слева в углу, собрался почти весь расчет. Щеглова, казалось, никто не заметил. Он стиснул зубы, достал из кармана полученную в санчасти справку и, нарочно громко стуча ботинками, пошел прямо к своему расчету. Вытянулся в трех шагах от стола:

— Товарищ старший сержант!

Молчанов поднял голову:

— А-а! Прибыл…

— Разрешите доложить? — И, не дожидаясь такого разрешения, Щеглов молча протянул командиру расчета справку.

«Сейчас прочтет вслух, ухмыльнется — и хоть сквозь землю проваливайся… Вот ведь история!»

Молчанов прочитал справку, но не вслух, а про себя, словно не замечая любопытно-вопросительных взглядов Митроши Волокитина и Девяткина, аккуратно сложил бумажку вчетверо и сунул в карман гимнастерки:

— Хорошо, Щеглов, отдыхайте. До ужина свободное время.

— Есть! — Геночка был тронут тактом Молчанова, который пощадил его самолюбие, и впервые подумал о нем с уважением: «Хороший парень, совесть имеет. Не то что эти!..»

— Ну как там насчет сердца? — все-таки не удержался, шепнул ему на ухо Девяткин.

Щеглов огрызнулся:

— Стань сначала командиром расчета, а потом требуй, чтоб тебе докладывали.

Перед ужином он подошел к Молчанову, спросил разрешения обратиться.

— Слушаю, — кивнул командир расчета.

Щеглов оглянулся — нет ли кого поблизости, — потом тихо, словно у него першило в горле, сказал:

— Спасибо, товарищ старший сержант.

— За что?

— Ну… Не опозорили перед ребятами. Со справочкой-то… Засмеяли б меня.

— Эх, Щеглов, Щеглов! Плохо ты, оказывается, еще наших ребят знаешь! Думаешь, они не догадались, что ты насчет «лопнуло» все выдумал? Догадались. Все до единого! Да, видать, пожалели тебя.

— Чего ж меня жалеть? Я ошибку признаю. Больше не повторится.

— Посмотрим.

«Притворяется, или