Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

Щеглов презрительно глянул на него, надвинул на самый нос панаму и отвернулся.

— Попотеть придется, — вздохнул Белобородько, потом вдруг усмехнулся одними глазами: — Что за жизнь пошла! Семнадцать дней в батарее не был, а тут — полный переворот… Рысью не угонишься.

— Угонишься! — похлопал его по плечу Молчанов. — Вот Волокитин тебе по электрооборудованию поможет. Это твое слабое место. Девяткину тоже приказ: обучить тебя своей специальности… Помочь, в общем. Что еще нового? По нашей батарее вроде пока все. Ну… инженеры наши, радиотехнические расчеты, в общем, здорово прогремели: каждому обслуживать свои системы в объеме техника…

— Это я в газете читал.

— Да! — спохватился Молчанов. — Самое, считай, главное. Работаем мы теперь по новому графику обслуживания. Норматив на подготовительных сокращен в среднем на одну минуту.

— Понятно. — Белобородько секунду помолчал, потом не очень решительно спросил: — А мне-то как, товарищ старший сержант? Сейчас приступить или как?

— Думаю, пока не надо. Доложим лейтенанту Бойченко. У нас пока твой дублер. А уж с завтрашнего дня как положено.

— Так что еще, Максимушка, погуляй, — сладким голосом не проговорил — пропел Волокитин. — Попросись нынче вечерком в увольнение. А то ведь Танечка твоя небось заждалась…

«Танечка, Танечка, — невесело повторил про себя Белобородько. — Какое тут может быть увольнение! А вообще, конечно, попробовать можно. Рискнуть, что ль? Ничего ж не теряю. Рискну!»

— Внимание! — послышалось вдруг из динамика громкоговорящей связи. — К бою!

— Первый — к бою! — крикнул Молчанов, скрываясь в траншее.

О Белобородько все сразу забыли. Он остался один, еще секунду-другую слышал быстрый топот ботинок по ходу сообщения — от укрытия к окопу, где стоит установка, потом шум тягача, и все. Но зато он хорошо представлял себе, что происходит сейчас на стартовой. Тягач на полном ходу подошел к пусковой установке, и весь расчет с двух сторон сразу накинулся на него. Защелкали замки дугообразных зажимов, заработала каретка, подающая макет ракеты на балку стрелы, узкие лезвия направляющих точно вошли в пазы. Еще несколько секунд — и Молчанов четко, с хрипотцой в голосе доложит на командный пункт:

— Первая в боевом положении!

Чувствуя себя очень одиноким, Белобородько поднялся на пригорок, надвинул на глаза панаму, чтобы не так слепило солнце. Над окопом показался конец пусковой стрелы с макетом ракеты и стал круто подниматься вверх. «Хорошо работают хлопцы! Быстро! Теперь за ними трудно угнаться. А стараться надо!.. Ведь майору Долгушину пообещал. И ребята тоже надеются, что не подведу. Тут уж из кожи вон, а делай все, как положено».

— Отбой! — командир батареи вытер платком мокрый лоб. — Сегодня неплохо. — Он повернулся к лейтенанту Бойченко: — На следующем занятии надо усложнить обстановку. Расчеты будут действовать в условиях высоких уровней радиации… А на той неделе перейдем к ночным.

— Ясно, — кивнул Бойченко.

— Кажется, Белобородько вернулся? — спросил Кравцов, когда они вышли из кабины на солнечный недвижный зной.

— Да. Нынче утром.

— Вы с ним теперь займитесь. Особенно физподготовкой. Чтобы эта знаменитая история не повторилась.

— Есть.

Бойченко подождал: может, командир батареи хочет сказать что-то еще. Но Кравцов молчал. Достал из кармана завернутую в газету бархотку, уперся ногой в ось заднего колеса спецмашины и стал наводить на сапоги глянец.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — очень официально сказал Бойченко.

— Да.

— Рядовой Белобородько обратился ко мне с просьбой об увольнительной на воскресенье. На девятнадцатое.

— А чем он ее заслужил? — спросил Кравцов, принимаясь за другой сапог.

Вопрос поставил командира взвода в тупик. Хотелось сказать: «Но Белобородько не сделал ничего такого, за что его надо лишать увольнения».

— Чем же он ее заслужил? — повторил Кравцов, выпрямляясь. — Он и так хорошо отдохнул в санчасти. И теперь просится в увольнение? Не успел вернуться, и уже…

— У него в городе знакомая.

— Вот оно что! Ну это не такой важный повод! — командир батареи аккуратно, не торопясь завернул бархотку в газету, сунул в карман, полюбовался своими сверкающими сапогами. — У третьей части всех солдат, если не больше, в городе есть знакомые. Но из этого не следует, что каждое воскресенье мы должны отпускать их в увольнение.

— Здесь особый случай, товарищ старший лейтенант, — похолодевшими синими глазами взглянул на него Бойченко.

Кравцов спокойно выдержал этот взгляд.

— А именно?

— Он собирается на этой девушке жениться… После увольнения, разумеется. Жениться и вместе с ней уехать. Месяц они не виделись.

Кравцов улыбнулся:

— Вы посоветуйте Белобородько не жениться так рано. Он еще не знает, что это такое.

— Я предпочитаю в эти дела не вмешиваться, — не поддержав шутки, сухо сказал Бойченко.

— Но вы в курсе всех подробностей.

— Просто Белобородько поделился со мной, когда я заходил к нему в санчасть.

Что-то немножко похожее на зависть почувствовал Кравцов после этих слов. Он тоже раза три за это время навещал своего солдата, но тот не сказал ему ничего. Ему, командиру батареи, не сказал, а лейтенанту Бойченко сказал. Почему? Только ли потому, что Бойченко секретарь комсомольского бюро?

Ему было и обидно и завидно. Неужели же он такой сухарь, с которым даже неприятно откровенно разговаривать? Едва ли! Просто командир взвода по службе ближе к любому солдату, чем командир батареи. Они чаще общаются и, естественно, более откровенны друг с другом. А он, Кравцов? Он требователен, любит порядок, и от этого кажется иногда чересчур строгим. Это неизбежно: требовательность редко кому нравится.

— Хорошо, — расправляя под ремнем гимнастерку, сказал Кравцов. — До девятнадцатого далеко. Тогда посмотрим. От самого Белобородько зависит.

— Спасибо, — вспыхнул Бойченко.

Кравцов мельком удивленно взглянул на него: обрадовался так, будто отпуск дают ему самому.

В казарму батареи он возвращался один. Подобрал по дороге какой-то прутик, ожесточенно сшибал им малиново-серые колючие головки чертополоха,