Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Правда?

— Правда, — кивнул Федор Сергеевич, не поднимая глаз: он боялся увидеть, что жена не очень-то верит ему.

Сидя перед зеркалом, Валентина расхохоталась («Ну куда эта девчонка лезет! Глазастая, худущая! Куда она лезет!») — и хохотала громко, долго, зло — так, чтобы слышно было через коридор и две стены, там, у Лагутиных.

Глупость! Эта Леночка может сколько угодно пялить на Андрейку глаза, сколько угодно вырезать его портрет из газеты, он даже не удостоит ее взглядом: он всегда смотрит на нее как на несмышленыша-школьницу, посмеивается и подтрунивает над ней. Только и всего. И когда он вернется с дежурства, она обязательно расскажет ему об этой занятной и смешной истории с газетной вырезкой. Или не надо рассказывать?

Необъяснимое чувство заставило ее вдруг обернуться — она никогда не любила сидеть спиной к двери. Одна… Совершенно одна. Она зябко передернула плечами. Даже страшно от этой глухой всеобъемлющей тишины, от этого острого ощущения одиночества — как в детстве.

Андрейка сейчас на дежурстве (что он там делает, она совершенно не представляла себе), и когда придет… Придет? Ей вдруг представилось, что он ушел, ушел навсегда, что она не уберегла его, не сумела удержать возле себя, оттолкнула своей сухостью, мелкими придирками, эгоизмом, капризами, неумением жить его интересами.

Она хотела привычно сказать себе: какая чепуха! Хотела, но не смогла. Потому что на мгновение — только на мгновение! — представила себя без него. А его — далеко от нее и не одного, а с кем-то, с такой вот упрямой и своенравной девчонкой, как Леночка Лагутина.

Она легла на кровать ничком, обняла подушку, закрыла глаза — и сразу закружились, замелькали перед ней пары, танцующие в большом фойе клуба военного училища на выпускном вечере. Они не видели тогда никого вокруг: Валентина — только Андрейку, высокого, тонкого, в новой лейтенантской форме, с золотыми погонами, а он — только ее, возбужденную, улыбающуюся, счастливую, раскрасневшуюся. Ее отец, генерал-майор Русаков, начальник училища, за полгода до этого взял ее с собой на новогодний бал. И этот бал решил все. Он, отец, видно, сразу догадался, в чем дело, и как-то однажды за обедом сказал: «Хороших ребят в этом году выпускать будем. Есть просто молодцы! — Он повернулся к жене: — Ты помнишь Андрюшу Кравцова, которому сначала отказали — опоздал — и который потом все-таки поймал меня около училища и упросил допустить к экзаменам? Идет первым! — И повернулся к дочери: — Ты с ним, по-моему, знакома…»

Ах, как она тогда покраснела и растерялась! Непростительно, глупо — и выдала себя.

И зима, и весна, и начало лета были в тот год для Валентины головокружительно-прекрасными. Каждую субботу, да почти и каждое воскресенье — Андрейка. Кино, каток, концерты, потом парки, пахнущие первой весенней листвой, серебряный блеск луны на асфальте ночных тротуаров… Кравцов долго не знал, что Валентина — дочь начальника училища. Знал, что она студентка института иностранных языков, который шефствовал над училищем — и все. Главное, что они были вместе, рядом, а больше им ничего не было нужно…

Неужели теперь все прошло? Что же случилось? Кто в этом виноват? Кто виноват в том, что развеялся, растаял сладкий туман недавнего прошлого? Андрейка или она сама? Далекий и, казалось, уже потерянный, муж сейчас был для нее самым прекрасным, самым чудесным человеком на свете.

Она вдруг почувствовала, что плачет. Слезинки, не слушаясь, быстро-быстро, одна за другой, одна за другой текли по ее щекам. Подушка стала мокрой. «Теперь я начну все сначала. Когда он вернется — он не узнает меня. Я стану совсем-совсем другой. Обязательно напишу в институт, попрошу восстановить на четвертом курсе. Буду заниматься. Буду терпеливой и кроткой, внимательной, спокойной. Совсем-совсем другой. И никто не посмеет отнять его у меня, никто!»

Около десяти Кравцов решил пойти домой: на батарее был полный порядок, личный состав свою задачу знал, а сам он, коль взвоет ревун, за пару минут примчится на позицию и займет свое боевое место.

Ветер, неожиданно поднявшийся сразу после захода солнца, был не по-вечернему горяч, порывист и резок, вздымал тучи песчаной пыли, шелестел в ломкой траве. Луна стала тускло-желтой, изломанный холмистый горизонт почти нельзя было различить.

На повороте тропинки, около кабины командного пункта, увидел майора Ясного. Командир дивизиона стоял, по-мальчишески засунув руки в карманы, и поглядывал в густеющую синеву неба.

— Может, дождичка к утру надует, — сказал он, когда Кравцов подошел. — Пора бы. Горит все. — Он опять поглядел на небо, небрежно спросил: — Отдыхать?

— Надо, товарищ майор. С шести утра на ногах.

— Отдыхать надо, — согласился Ясный. — Мы тоже не железные. Вопросов ко мне нет?

В тоне его голоса Кравцову послышалась скрытая усмешка: будто командир дивизиона знал все, что он, Кравцов, думал о нем последние дни, все, о чем он хотел ему когда-то сказать.

— Вопросов нет, товарищ майор.

— Ну что ж, иди отдыхай. Жена небось заждалась. Это мне сейчас спешить некуда.

Дома Валентина очень удивила его: не спала, как это часто бывало раньше, была какой-то нервно-веселой, возбужденной. Выхватила у него из рук фуражку, повесила ее на место, за шкаф, помогла снять ремень, суетилась, накрыла быстро на стол.

— Устал, Андрейка? — спросила она, заглядывая ему в глаза, когда он вернулся в комнату умытый, освеженный, с мохнатым полотенцем в руках.

— Есть немного…

Валентина подала ему пижамную куртку, потащила к столу. И потом, желая скорее удивить, чем обрадовать, поставила на стол бутылку белого вина.

— Давай будем кутить, а?

— Это по какому же случаю? — улыбнулся Кравцов.

— Ты пришел со службы, устал…

— Начинать кутеж в одиннадцатом часу ночи?

— Ты же никуда не пойдешь до утра?

— Кто знает! Мы дежурим.

— А я тебе больше одной рюмки не дам… Сама все выпью.

Кравцову было сейчас жаль жену. Так ведут себя, когда человек в чем-то виноват и пытается загладить свою вину, сделать для обиженного им