Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
— Пожалуйста. — Молчанов повернулся к солдатам: — Идите. Я догоню. — Потом присел возле койки на табуретку, участливо спросил: — Ну, что у тебя?
— Письмишко одно не опустите? Я сейчас быстренько напишу.
— Бумага есть?
— Есть… Майор Долгушин принес. Вот книжку. Станислав Лем, «Магелланово облако». И конверты с бумагой.
— Давай пиши. — Молчанов протянул ему свою авторучку.
Белобородько быстро написал несколько слов, сунул листок в конверт, заклеил, надписал адрес.
— Вот. Очень вас прошу, товарищ старший сержант. Извините, конечно, за беспокойство…
Тот отмахнулся:
— Да брось ты! Подумаешь, великий труд письмо опустить. — Он вдруг, сам не зная почему, вслух прочитал на конверте адрес: — Улица Гагарина, пятнадцать, Сизовой Татьяне Григорьевне. Т-так… Это кто же такая?
Белобородько покраснел:
— Сами понимаете.
— Небось красавица?
— Ничего… Да вот, — в порыве откровенности Белобородько полез под подушку, достал оттуда книжечку, похожую на обложку комсомольского билета, вынул из нее карточку. — Вот, можете посмотреть.
Курносая, с большими, изумленно глядящими глазами, пышноволосая девушка в простеньком полосатом платьице.
— Симпатичная. — Молчанов вернул ему фотографию. — Жениться думаешь?
— У нас еще об этом разговора не было. Думал, вот в субботу, если увольнительную дадут. Да неожиданное ЧП. А она ждать будет.
— Она кто ж, студентка?
— Нет, на консервном комбинате работает.
— Ясно. Письмо опущу, не беспокойся.
— Ну… Спасибо вам большое.
— Не за что, Максим. — Молчанов опять протянул ему руку, крепко пожал: — Отдыхай. Будет порядок.
Тихо ступая тяжелыми ботинками по крашеному полу палаты, он вышел. Белобородько несколько секунд лежал молча, думая, какие хорошие ребята у них в расчете, потом вдруг вспомнил о письме из дому, взял его с тумбочки, надорвал конверт.
«Здравствуй, дорогой наш сыночек и брат Максимушка! С приветом и поклоном к тебе твоя мамаша Марья Федосеевна и сестра Полина. Письмо твое и карточку, где ты снят со своими товарищами, мы получили вчера, за что шлем тебе большое спасибо. Рады, что служишь ты исправно и хорошо и начальство тобой довольно, не наказывает, что и здоровье и аппетит у тебя хорошие, а здоровье — это самое главное. У нас в Ново-Александровке жизнь идет хорошо, хлеба нынче богатые, недостатка особого ни в чем нету…»
Казалось, что от этих обыкновенных тетрадочных листков пахнет хлебом и парным молоком, хвойным дремучим лесом и речной прохладой. Белобородько вытянул руку с письмом поверх одеяла, улыбнулся, закрыл глаза. И увидел свою Ново-Александровку. Действительно новую. Новые дома, широкие улицы с шагающими вдоль палисадников столбами электропроводки, Дом культуры, среднюю школу, фермы на окраине, поля и леса вокруг. А там, где была прежняя Александровка, плескалось сейчас синее Обское море…
Ему вдруг очень захотелось туда. В отпуск. На десять дней без дороги — как дают отличникам. Эх, надраил бы он тогда свои сапоги да пуговицы, начистился, нагладился и втроем — с мамашей и с Полькой — поближе к вечеру по главной слободе в клуб! На груди — значки, в пуговицах — заходящее солнышко, выходная фуражка — чуть набочок. А из окошек, из-за калиток, со скамеечек у палисадников девчонки на него — во все глаза: ну и бравым же хлопцем стал в армии наш Максимка! Одно загляденье! Сидят, перешептываются, смотрят ему вслед… А он и в ус не дует: там, далеко, далеко от Ново-Александровки, в районе Н-ского гарнизона ждет его Танюшка, ни на кого другого он и смотреть не хочет… Кой-кто, может, конечно, и скажет: не очень красивая, нос больно курносый… Некрасивая! Сами вы все некрасивые, а она… Это ж необыкновенный человек! Работяга, скромница… Ну самый необыкновенный человек!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1— Рекорд! Погоня за секундами! Рекордсменство! — взорвался Кравцов. — Надоело! Два дня только об этом и разговоры.
Губы у Пети Бойченко побелели, а лицо, особенно щеки, стало красным. Он не мигая глядел на командира батареи своими синими, очень холодными сейчас глазами:
— Мне доложил командир расчета старший сержант Молчанов.
— Щеглов так и сказал?
— Так и сказал: какое значение имеет какой-то там стопор, если мы шли на побитие рекорда!
— Значит, он не выполнил операцию умышленно?
— Получается так, товарищ старший лейтенант. Мне кажется, его надо исключить из состава боевого расчета на дежурство.
— Правильно. Но вы поговорили с ним?
— Поговорил. — Командир взвода замялся: не мог же он сказать, что ответил ему Щеглов. А он ответил на все его упреки вызовом: «Командиру батареи нужны были секунды — и мы давали секунды». — Только я не знаю, дойдет ли до него.
— Москва не сразу строилась. Что у вас еще?
— Это мои личные наблюдения, товарищ старший лейтенант, но мне кажется, что многие из солдат действительно думают, что мы экономим секунды только ради самой экономии. Ради рекорда.
— Многие? Или отдельные?
— Пусть даже отдельные.
— А вы, командир взвода и секретарь комсомольского бюро, объясните им, что быстрота и четкость нужны не для установления рекордов, а для боевой готовности. — Кравцов четко отделил слово от слова: — Для поддержания и повышения постоянной боевой готовности.
— Я это делаю.
— Ну и что же?
— Будет, по-моему, хорошо, если вы тоже разъясните им это. А то ведь им может показаться, что вы хотите рекордов, а я против…
«А тут есть доля истины, — переборов самого себя, подумал Кравцов. — Жемчужное зерно, как говорит командир дивизиона».
— Хорошо, — примирительно сказал он. — Как-нибудь при случае.
Теперь, возвращаясь домой по знакомой каменистой дороге, Кравцов взглянул на себя со стороны, чужими глазами.
Рекордсменство! Во всех этих упреках — и на совещании у майора Ясного и в разговоре с командиром взвода, — по-видимому, есть правда. Трудно признаться себе