Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Вы ко мне? — приветливо спросил замполит, когда они поздоровались.

— Я, собственно… Я хотел видеть майора Ясного. По личному делу.

— Майор Ясный сейчас очень занят, — словно оправдываясь, сказал Долгушин и, выйдя в коридор, тихонько прикрыл дверь. — Загляните попозже. Он собирался ехать к командиру полка. Вот какая штука!

— Понятно.

— К проверке готовитесь? — поинтересовался Долгушин.

— Нет, — твердо ответил Кравцов, вызывающе выдерживая прямой взгляд умных долгушинских глаз. — Батарея готова к ней всегда.

— Приятно слышать. Так, конечно, и должно быть. У вас что первые два часа?

— Средства защиты от оружия массового поражения. Разрешите идти?

— Идемте вместе. Я тоже в ту сторону.

«Значит, будет разговор по душам, если напросился в попутчики, — с досадой подумал Кравцов. — И к Ясному не пустил, дверь перед самым носом захлопнул, и вот — уводит…»

По коридору они шли молча. Долгушин — чуть впереди Кравцова, играя пальцами закинутых за спину рук. Наконец, придержав шаг, замполит обернулся:

— Все переживаете?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вчерашний случай на позиции.

— Да как вам сказать? — по-прежнему с вызовом ответил Кравцов. — Неприятно, конечно. Но ведь и не трагедия. Если бы не жара и не слабая тренированность рядового Белобородько…

Долгушин внимательно и хмуро поглядел на него, первым вышел на крылечко, спустился по ступенькам:

— Дело тут, по-моему, не в Белобородько. И вообще — не в этом случае. Надо смотреть глубже, Кравцов. Вчерашний случай — только следствие. Вот ведь какая штука!

— Следствие чего?

— С удовольствием объясню.

Они остановились посередине аллейки, в свежей, утренней тени деревьев.

— Слушаю вас.

Долгушин пристально посмотрел на него, будто пытаясь понять, насколько искренне готов командир стартовой батареи выслушать его. Кравцов ждал безо всякого нетерпения и, кажется, без особого интереса.

— Это скорее совет, — сказал замполит. — По-дружески. И по праву старшего. Нет, не старшего в звании и должности — старшего годами. Поэтому разрешите мне, Андрей Николаевич, кое от чего предостеречь вас на будущее. Я, конечно, не навязываю вам своих убеждений. Но… Кто знает! Авось пригодится в жизни. Мне, например, пригодилось.

— Слушаю, — повторил Кравцов, настораживаясь.

— Но с одним условием: не обижаться. — Долгушин улыбнулся. — Принимаете?

Сегодня замполит был совсем другим человеком — не то, что вчера. Вчера в его голосе звенел металл, сегодня жила мягкая, бархатная, лагутинская теплота, и она не показалась Кравцову поддельной.

— Это мои собственные принципы, — продолжал Долгушин. — Но я не держу их в секрете. Первое: если тебя критикуют, не обижайся на тех, кто критикует, не отмахивайся, посмотри на себя со стороны — и ты найдешь, в чем они правы… Второе: любой человек, стоящий ниже тебя по должности, по развитию, по таланту, так сказать, всегда может посоветовать тебе что-нибудь полезное, что-нибудь интересное и новое…

— Короче, не считать себя умнее других? — в упор посмотрел на него Кравцов.

— Да, это короче. И грубее. Третье: уважай человека. Применительно к нам: уважай своего подчиненного, а не только им командуй… Наш солдат — человек мыслящий и чувствующий. — Долгушин насмешливо прищурился: — Он все-е-е понимает! Доверяй ему, не обижай недоверием, это очень тяжкая обида, Кравцов. И последнее: на службе, да и вообще, умей сдерживать так называемые эмоции, порывы души.

— Даже если они добрые?

— Добрые — с чьей точки зрения?

— Ну… с моей, разумеется, — пояснил Кравцов.

— Я на любой такой порыв стараюсь поглядеть с точки зрения пользы для дела. — Долгушин неожиданно взял его под руку и повел вдоль, аллеи. — Вот, пожалуй, и все… Будет нужно, готов спорить и отстаивать. Но если вздумаете со мной спорить, предварительно хорошо подготовьтесь…

— Хорошо, — сказал Кравцов. — Тут действительно есть над чем подумать.

Он чувствовал себя неловко оттого, что Долгушин держал его под руку. Он даже с Валентиной не любил так ходить (старомодно, чопорно, скованно), и замполит, видно, понял это, отпустил его руку, полез в карман за папиросами:

— А теперь еще один вопрос: ваша жена, кажется, нигде не работает?

— Нет. Дома хозяйничает.

— Она окончила институт иностранных языков?

— Только три курса. С четвертого, заочного, вынуждена была уйти. — Кравцов покраснел, будто был виноват в этом сам.

— Чего же это вдруг? Так же с тоски пропадешь. Детей у вас пока нет…

— Заочно учиться трудно, товарищ майор. Особенно в наших условиях.

— Понятно, понятно… Но все равно. Она, по-моему, подойдет. — Долгушин остановился, потрогал клейкий листок на веточке молодого тополька. — Был вчера вечером в политотделе разговор. Принято решение организовать кружок по изучению английского языка — офицеры просят. Одного преподавателя мы нашли. Рассчитывали, что запишется человек десять, а записалось около тридцати… Нужен еще один руководитель занятий. Как ваша дорогая половина на это посмотрит? Будет у нее человек двенадцать — пятнадцать. Два раза в неделю. Постараемся изыскать средства для оплаты. Такая возможность есть.

— Ну это не обязательно. Нам хватает.

— Добрый порыв! — засмеялся замполит. — Почему же не обязательно? Какие вы, оказывается, идеалисты! Деньги у нас в государстве еще никто не отменял. И каждый труд должен быть оплачен. Вашей жене, Кравцов, туфельки новые нужны? Платьице нужно? Ну и так далее… Конечно, в политотделе не возразят, если и на общественных началах. Но это вопрос не принципиальный. Главное, чтоб она согласилась.

— Я поговорю с ней, — сказал Кравцов, не переставая удивляться сегодняшнему Долгушину.

— Причем вполне официально, по поручению политотдела. И не откладывайте, хорошо?

— Сегодня же.

Предложение замполита повернуло разговор в другую сторону, и его начало, ощущал Кравцов, не завершилось логическим концом.