Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
— Разыщите лейтенанта Бойченко. Путь строит батарею на занятия.
— Есть.
Настроение у Кравцова испортилось. Он понимал: глупо! Глупо портить себе день из-за какого-то Щеглова — разгильдяя и трепача. Но побороть себя не сумел — до конца занятий ходил насупившись, ни за что отчитал командира третьего расчета, малость нагрубил одному из офицеров и в итоге пришел к выводу, что надо лечить нервы.
Уходя обедать, на аллейке возле штаба столкнулся с Долгушиным. Тот сразу заметил: Кравцов не в настроении, осторожно спросил:
— Как дела?
— Нормально, товарищ майор. — Кравцов помедлил. — Мы имеем право отчислить солдата из дивизиона в другой род войск?
Долгушин усмехнулся в душе: «А говоришь — нормально!» Вслух, внимательно глядя командиру батареи в глаза, сказал:
— В принципе — конечно. Даже в дисциплинарную часть, если он того заслуживает. А кого вы имеете в виду?
— Рядового Щеглова.
— Знаю, знаю… Чем же он вам не нравится? — Замполит чуть замедлил шаг, словно пытаясь сбить этим одолевавшее Кравцова раздражение. Тот вынужден был подстроиться, тоже пойти медленней.
— Да надоел он со своей философией! Всякие издевательские шуточки… «Ложусь и обугливаюсь»…
— Он пошутить может. Весьма зло иногда, — согласился Долгушин. — И в общем-то он не дурак. Но с перекосом.
— Щегловские шуточки — слишком дорогое удовольствие, товарищ майор. Главное — людей мутит.
Замполит посмотрел себе под ноги и ответил не сразу:
— Отчислить, конечно, можно. Это проще простого. Но лучше — наоборот: разбить его философию. Вот ведь какая штука!
— Как разбить?
— Другой философией. Правильной. Путь можно найти. Я частенько думаю о том, что мы, к сожалению, обращаем слишком мало внимания на психологическую подготовку солдат, — продолжал Долгушин, когда они вышли за проходную. — Слишком мало! Я сказал бы: непростительно мало! В современной войне нагрузки на человеческую психику будут огромными — этого нельзя упускать из виду… А мы? Больше всего бьемся за секунды, за дисциплину, за доскональное владение новой техникой. Все это нужно — тут спору быть не может. Но ведь солдат-то наш — человек молодой, душевно не всегда закаленный… Заварись каша — Щеглов, считайте, пустое место. Действительно, будет лежать и ждать, пока обуглится. И давайте-ка мы вместе подумаем, как разбить щегловскую философию. Прикиньте, что можно сделать в смысле психологической подготовки солдат. Я тоже подумаю, поговорю с другими офицерами. Надо решать — и в масштабе дивизиона, и индивидуально — с такими, как ваш Щеглов. Их, конечно, единицы, но вы правы: своими разглагольствованиями они очень вредят делу. И тут ваша тревога вполне обоснованна. — Долгушин остановился на развилке тропки: — Мне сюда. Хочу в санчасть заглянуть. — Он легонько похлопал себя по левой стороне груди, виновато улыбнулся: — Моторчик что-то ночью барахлил. А заодно и Белобородько вашего навещу.
— Привет передавайте, товарищ майор.
— Обязательно.
— И пусть не залеживается — скоро на боевое встаем.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1Ах, как ругал себя, лежа в санчасти, рядовой Максим Белобородько! Безобразие и позор — кувырнуться от этого — как его? — теплового удара! А если б это случилось во время учебно-боевых стрельб? Конечно, Сережа Никурадзе взял бы его обязанности на себя. Но время! Расчет наверняка не успел бы уложиться в положенный норматив, потянул бы за собой наведенцев, стреляющего… В общем — весь комплекс. Потому что тут все — как шестеренки в часах: друг с другом сцеплены, и если в одной поломался зубчик — сразу пойдут перебои или совсем «стоп». Один, только он один, Максим Белобородько, запоролся, а заело бы всю машину. Пусть даже на какие-то полминуты. Но за эти полминуты скоростная цель — ого-го! — сколько может пройти! Вообще может улизнуть из зоны — и все, запишут пропуск. А это, если разобраться, ЧП, настоящее чрезвычайное происшествие. Так что это еще хорошо, что на простой тренировке случилось. Только все равно неприятность большая. Ребят подвел, командиров своих подвел, расчет стал некомплектным — молодые еще, честно сказать, суслики, не всякого к боевой ракете допустить можно. Значит, что же? Значит, понизилась боеготовность всей стартовой батареи. Вот как дело-то обернулось! Точно говорится, что ракета — оружие коллективное. Так оно и есть… А проваляться тут, видно, долго придется. Врач сказал: недели три. Лежи и глотай всякие лекарства. Да еще уколы для чего-то — кошмар один! Тишина, поговорить не о кем — в палате больше никого. И время тянется — просто жуть! С тоски помереть можно! А дивизион в воскресенье заступает на боевое дежурство. Без него, без одного из главных номеров стартового расчета, без рядового Максима Белобородько, который, как девчонка, скопытился от самой обыкновенной жары! А еще заявление в партию собирался подавать! Вояка!
Ребята небось будут посмеиваться, когда он вернется в батарею. Еще какое-нибудь прозвище придумают — Барышня, Одуванчик… Нарекут как припечатают!
Он закрыл глаза. Таня зовет его Максимкой. У нее густые каштановые, с рыжинкой, волосы и карие глаза, всегда веселые, всегда отражается в них или зелень деревьев, или голубизна неба. А что, если прямо сказать ей: через год с небольшим, осенью, я увольняюсь в запас. Поедешь со мной? Подадимся в наш райцентр. Молокозавод там большой, тебя примут. Консервный завод и молочный завод — дело схожее. Я тоже туда устроюсь: в армии кое-чему научился, с техникой знаком… Поедешь? А то ведь я… ты же знаешь: ведь мне без тебя жизнь не в жизнь!
Познакомились они недавно, второго мая, когда ракетчиков пригласили к себе шефы — комсомольцы консервного завода. На праздничный бал. Ох и отрывал же тогда Максим Белобородько! И вальсы и фокстроты! А потом как д-дал гопака — только паркет в клубном вале трещал под его сверкающими ботинками!..
Тишина, тишина… Чуть слышно шелестит за открытым окном молодой густолистый каштан. В палате прохладно — наверно, от того, что все тут белое и чистое. Поспать, что ль? Можно попробовать. От всяких дум и воспоминаний только расстройство на душе. А сон помогает. Сам старший лейтенант медслужбы сказал: больше будешь спать — быстрей выпишем.
2Он проснулся от непривычного шума в коридоре. Тяжелый топот ног, сдержанные голоса. Кто там еще? Кажется, сюда. Ребята?