Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Товарищ майор! — взглянул Кравцов в прищуренные от солнца глаза Долгушина. — Вы так и не сказали относительно следствия…

Голое замполита прозвучал откровенно удивленно:

— А разве вы так и не поняли, следствием чего был вчерашний случай? — Долгушин улыбнулся: — Я полагал, что вам все стало предельно ясно. Но могу сказать. — Он закончил, четко отделяя слова: — Следствием внешне похвального желания во что бы то ни стало и несмотря ни на что дать рекордное время. Разве я не прав?

В курилке на теневой стороне казармы, под раскидистыми молодыми акациями, на деревянных скамейках и прямо на вытоптанной траве вокруг врытой в землю железной бочки с водой сидели солдаты — загорелые, в сдвинутых набекрень панамах, дымили махоркой и дешевыми сигаретами. В центре со свежим номером окружной газеты в руках стоял Молчанов, светловолосый, крепкий, лобастый.

Волокитин, подражая чьему-то командирскому голосу, строго спросил:

— Рядовой Щеглов! Что вы делаете в момент атомного нападения противника? — Ложусь ногами в направлении эпицентра взрыва, товарищ генерал, и обугливаюсь.

— Старо, — устало и немного обиженно сказал Щеглов. — Старо, Митроша, об этом уже в книжках было написано. Поновей что-нибудь придумай, если сможешь. И вообще — хотел бы я на тебя посмотреть в момент атомного нападения противника. Сейчас все герои.

— Да подумаешь!..

— Не успеешь! — холодно и жестко оборвал Волокитина Щеглов. — Не успеешь подумать… Испаришься.

— Ерунда! Вон я читал вчера, когда на войне у немцев новые танки появились, «тигры» эти самые, их тоже сначала боялись. А потом… Сам знаешь, что было потом. — Волокитин торжественно поднял вверх указательный палец правой руки и изрек: — Против всякого ядия всегда найдется противоядие!

Щеглов опять усмехнулся:

— Н-нет, дорогуша! Если война начнется, человек будет на ней как букашка. Техника-то развивается, умная твоя голова, а мы вот с тобой…

— Смирно! — гаркнул вдруг Молчанов.

Никто не заметил, как к курилке подошел командир батареи. Но Молчанов заметил. Казалось иногда, что он видит все, даже то, что делается у него за спиной.

Солдат подбросило, как пружиной. Голоса разом стихли. Молчанов расправил под ремнем гимнастерку, доложил.

Чеканный, спокойный, уверенный голос. Кравцов невольно залюбовался этим сержантом, думая: «Мировой все-таки у меня в батарее народ! Как на подбор. Молодцы!»

Поздоровался со всеми за руку, потом повернулся к Щеглову, который смотрел на него не отводя глаз, со всегдашней своей блуждающей усмешкой:

— Что ж вы притихли? Я помешал?

— Да ничего… Я так, товарищ старший лейтенант. Философствовал.

Он был не глуп, этот Щеглов, но суть его характера Кравцов понял не сразу. Помог Молчанов, который однажды так охарактеризовал этого человека: «Щеглов убежден, что, если начнется война, все загремит и сгорит. А отсюда и мораль свою для себя вывел: зачем стараться, думать, планировать? Одна водородная бомба — и всему каюк. Беспокойства и забот не любит». А однажды Кравцов слышал его разговор с Ованесяном. «Раньше, — немного рисуясь, ораторствовал Щеглов, — человечество шло по пути Аристотеля, а теперь вступило на путь Архимеда. Техника разовьется так, что истребит людей… Изменить уже ничего нельзя». Ованесян посмотрел на него сожалеющим взглядом, зло оборвал: «Сходи-ка ты, Геночка, в санчасть, пусть тебя к психиатру направят — у тебя что-то в мозгах, похоже, короткое замыкание».

Стоя сейчас перед командиром батареи, Щеглов глядел себе под ноги и неохотно говорил:

— Я сказал, что техника развивается, а человек остается прежним. В общем, техника все больше и больше вытесняет человека, и человек уже не справляется с ней.

— Не справляется? — переспросил Кравцов. — Например?

— Термоядерные реакции… Ну то, что происходит в водородной бомбе. — Щеглов вдруг очень смело посмотрел ему в глаза: — Человек открыл это физическое явление, а управлять им не может.

— А работы Курчатова? — грубо перебил его Иваницкий. — Опыты с плазмой. Ты об этом слышал?

Кравцов кивнул:

— Правильно. Когда-то человек не знал, что делать с атомной реакцией, как подчинить ее себе. А сейчас, пожалуйста, — атомные электростанции, ледоколы, подводные лодки… Нет, Щеглов, не мы во власти техники, а техника в наших руках.

Тот, поджав губы, промолчал.

— У него одна теория, товарищ старший лейтенант, — усмехнулся Волокитин. — «Ложусь и обугливаюсь. Спасения нет». Не философия, а гнилософия!

— Атомное оружие — вещь серьезная. Но надо знать и верить, что твое оружие не хуже, а лучше, и что ты победишь, что успеешь упредить противника, если не будешь на стартовой считать галок. — Сердцем Кравцов чувствовал то, что должен был сказать, но нужных слов не нашел и был недоволен самим собой.

— Разрешите спросить? — вдруг протиснулся вперед Щеглов.

— Слушаю.

— А если в самом начале войны ракета с атомной бомбой сюда упадет, на наш городок?

— Вероятнее всего, мы погибнем, Щеглов. Так, как погибли многие пограничники в сорок первом… Но останутся живы наши товарищи в других гарнизонах. Они сделают свое дело.

— Все ясно. Спасибо.

Но было видно, что Щеглов остался при своем мнении: слишком холодной и слишком вежливой была улыбка на его тонких губах.

— Ничего тебе не ясно, Щегол! — краснея от возбуждения, сказал Девяткин. — Ты упрямый, мы знаем. Ты даже не веришь, что мы первой ракетой можем сбить скоростную высотную цель… Ведь не веришь?

Щеглов пожал плечами:

— Я верю, Мишенька, фактам.

— У-2 Пауэрса — лучший факт, — проговорил Молчанов. — А мы стрелять будем — сам убедишься.

— Поживем — увидим.

— Да, Щеглов, увидите, — резко сказал Кравцов. — Но это, между прочим, от вас лично тоже зависит — первой ракетой или не первой. Учтите это.

— Есть учесть! — с подчеркнутой готовностью вытянулся тот. Но Кравцов в этой подчеркнутости заметил плохо скрытую усмешку.

«Стоп!.. Сдерживай так называемые эмоции. Четвертый принцип Долгушина…»

— Молчанов! — позвал он, не оборачиваясь.

— Я!