Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Ну что, Андрюша, одну староиндийскую?

— Можно.

— Леночка! — позвал Лагутин. — Лена!

— Да?

В открытом окне возникла тонкая, четко очерченная фигурка Леночки.

— Дай нам, пожалуйста, шахматы, если тебе не трудно.

Она вынесла шахматы, молча подала отцу, молча села в качалку напротив.

На дворе было прохладно или, может быть, так казалось после тягостно жаркого дня. Ветви старого каштана и акаций не шевелились, у соседей негромко играла радиола — крутили какие-то заграничные заигранные, пластинки.

Покачиваясь, прикрыв глаза, Лена следила за Кравцовым, за его руками, за его лицом. Задумываясь над ходом, он вскидывал правую густую, чуть выгоревшую бровь, встряхивал головой, шевелил над доской загорелыми тонкими пальцами. Иногда подпирал руками крутой, гладко выбритый подбородок, долго и пристально глядел на фигуры. У него очень красивые глаза — большие, блестящие, в густых ресницах и совершенно необыкновенного, орехового цвета. Как у девушки.

— Шах, — услышала она негромкий, но радостный голос отца. — Шах, голубчик мой, Андрей Николаевич!.. Что ты на это скажешь?

— Боюсь, что скоро придется безоговорочно капитулировать. Не клеится у меня нынче.

Леночка невесело улыбнулась, поднялась с качалки и пошла в дом.

В ответ на предложение Федора Сергеевича сыграть еще партию Кравцов отрицательно покачал головой.

— Что с тобой, Андрюша? — внимательно поглядел на него Лагутин. У него были спокойные и очень добрые глаза. «Как у врача, у хорошего врача, который разговаривает с больным». — После такой статьи в «Красной звезде»…

— Статья статьей, Федор Сергеевич, — Кравцов ваял с доски резную, лакированную фигурку черного короля. — Только ведь в жизни не одно это. Все сложней.

Казалось, он был сейчас не в себе, какой-то очень одинокий. Усталый и одинокий. «Что у них с Валентиной? Почему они не ладят? А может, неприятности по службе? Но только не допытываться, это хуже всего». Лагутин знал: если можно и нужно, Андрей все выложит ему сам, как уже бывало не раз. Выложит и попросит совета.

— Один вопрос, Федор Сергеевич, — начал Кравцов. — Вот вы прослужили в армии двадцать девять лет. Скажите, был у вас когда-нибудь в жизни такой случай…

— Какой?

— Вот такой. Командиру становится известно, откуда, я не знаю… В общем, становится известно, что вышестоящий штаб хочет устроить внезапную проверку боевой готовности его подразделения… Известно за несколько дней. Какое решение он должен принять?

Только теперь Кравцов поднял голову, и Федор Сергеевич увидел его ждущие глаза.

— Во-первых, — медленно заговорил Лагутин, — во-первых, нужно сделать так, чтобы деятель из вышестоящего штаба, который такие вещи разбалтывает, получил хороший нагоняй…

— Все это я понимаю, — болезненно поморщился Кравцов. — Все это я понимаю. Но дело-то сделано. Все стало известно. Объявлено о проверке офицерам.

— Уже объявлено?

— Да.

Лагутин тоже взял фигурку — ладью и тоже стал крутить ее в руках:

— Это хуже… Это совсем плохо! Тут уже психология. Хочешь не хочешь, а будешь о проверке думать и поглядывать на календарь. Все текущие планы, конечно, побоку! Начнется подчистка, подгонка, подтягивание хвостов, трепка нервов себе и другим. Дело знакомое. И у нас до войны так бывало. Я помню…

— Вероятнее всего, это будет учебно-боевая тревога, — вставил Кравцов, чтобы отвлечь Федора Сергеевича от воспоминаний и вернуть его в русло начатого разговора.

— Тревога… Конечно тревога, — повторил Лагутин и вдруг резко поставил ладью на доску. — Проверку надо отменить! И все! Отменить, иначе ее результаты будут дутыми. Ду-ты-ми!

— Очковтирательство?

— Разновидность… Да, разновидность очковтирательства! А если грубее — жульничество!

— Я тоже так думаю, — кивнул Кравцов.

— Правильно думаешь! А что касается тревоги, то и к учебной и к боевой — к настоящей боевой тревоге армия должна быть готова в любую минуту. Это раньше, сто лет назад, послы испрашивали у министра иностранных дел срочную аудиенцию и объявляли о войне. «Иду, дескать, на вы». Теперь не так. Теперь просто нападают. По-разбойничьи. Как Гитлер в сорок первом… В общем, я могу только повторить, Андрюша, — он опять взял в руки ладью и опять стал крутить ее пальцами, — я могу только повторить: в наше время армия должна быть готова к тревоге всегда. И не делать никакой разницы между учебной тревогой и боевой. Это — главный принцип службы, главный закон любого военного человека. Не карьериста в погонах, а настоящего военного! — жестко уточнил Федор Сергеевич. — А ты, по-моему, настоящий военный.

Кравцов вяло улыбнулся:

— Стараюсь быть таким.

«А Ясный? — спросил он себя. — Выходит, он карьерист?»

Ясный — и карьерист? Эти два слова как-то не вязались в его понимании. Они просто не могли стоять рядом! Ясный — и карьерист? Что-то внезапно рушилось, идеал тускнел… Неужели золото оказалось дешевой, начищенной до блеска медяшкой?

В раскрытом окне в комнате Лагутиных возник вдруг тоненький силуэт Леночки. Она приподняла штору, облокотилась о подоконник, весело спросила:

— Товарищ полковник, вы не думаете ложиться спать? Уже двенадцать.

— Думаю, думаю. — Федор Сергеевич поднялся, собрал в коробку доски шахматы, щелкнул крючочком. — Пошли, Андрюша? Отбой. Тебе ведь тоже пора. Чувствую, денек у тебя был горяченький. Лучший способ уйти от забот — уснуть. И проснуться со свежей и ясной головой… Хотя не всем и не всегда это удается. По себе знаю.

Когда Кравцов зашел в свою комнату, Валентина лежала отвернувшись к стене. Может быть, спала, но, вероятнее всего, только делала вид, что спит. Он был почти уверен в этом, потому что слишком хорошо ее знал.

«Выдерживаешь характер! Ну что ж, давай!»

Включив маленькую настольную лампочку-грибок, Кравцов погасил торшер, разделся и, оставшись в одних трусах, присел к столу. Потянулся за толстым томом «Электровакуумных приборов» и только тут понял: это сейчас в голову не полезет.

Он погасил лампу, подошел к окну. У Лагутиных в одной комнате еще горел свет — оранжевый прямоугольник лежал на