Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
Где-то далеко-далеко пропел петух. Странная штука для гарнизона: ракеты — и поющий петух. Гуси-лебеди… Он поднес часы почти к самым глазам и в неярком желтоватом свете уличного фонаря, облепленного роем мошкары, разглядел: двадцать минут первого.
Ну вот — день кончился. Обычный будничный день. И необычный — слишком много проблем и неприятностей сразу. Кто это поймет, кто поможет разобраться? Валентина притворяется, что спит, и у нее совсем другие, свои заботы. Володька Омельчук небось сидит у окна и вздыхает, считая звезды. Надо же — влюбился!.. Долгушин? Долгушин, Долгушин… Интересно, зачем он остался у командира дивизиона после совещания? И так сухо — Кравцов словно опять услышал негромкий, глуховатый голос замполита: «Желательно — наедине». На-е-ди-не! Вот так! Офицерам дивизиона, даже командирам батарей, знать о существе разговора не положено!
Ну ладно, хватит — уже голова пухнет! А просветления никакого. Ясно только одно: командир дивизиона здорово промахнулся, здорово навредил себе, и он, Кравцов, как решено, завтра прямо, по-партийному скажет ему об этом.
Валентина слышала, как муж пришел, как раздевался, сидел за столом, перелистывая какую-то книгу, как, погасив свет, долго стоял у открытого окна.
Когда он лег рядом с ней, вытянувшись и закинув руки за голову, она даже не шевельнулась. Только открыла глаза. По стене скользнул свет автомобильных фар, отчеканивший на сиреневых обоях узорный рисунок штор. У Лагутиных пробило половину первого, потом — час. А она все лежала с открытыми глазами, сжавшись в комочек, глядя на тускло сереющую в темноте стену и все думая и думая о своей жизни.
«Каждый день одно и то же. Почти два года. Хорошо, это можно выдержать. Но сколько? И что впереди? Что дальше? Андрюше когда-нибудь «дадут капитана», может, даже повысят в должности, переведут в другой, опять такой же захолустный сонный городок. Да еще куда-нибудь на север. Холод, кругом снег, тайга, тишина… А он поедет! Он такой дурачок, что поедет без всякого разговора, только прикажи! Он до того дисциплинированный и исполнительный, что готов и к скорпионам и к белым медведям… А на меня ему наплевать. Служба, служба, служба! Дежурства, тревоги, проверки, учения… Круглые сутки! И ему нравится! Хоть бы подумал о своем будущем и обо мне заодно… Время ведь не вернешь, годы уходят…»
Валентина вдруг неожиданно для самой себя всхлипнула — по-детски горько и жалостливо, как маленькая, обиженная взрослым девчонка, шмыгнула носом — и сразу же разозлилась на себя, закусила губу.
Муж шевельнул рукой, и она почувствовала в своих густых волосах его тонкие длинные пальцы.
— Что с тобой, Валюша?
— Ничего.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего. Просто мне здесь надоело… — Она уткнулась лицом в прохладное, крепкое плечо мужа и опять всхлипнула. — Ты не можешь себе представить, как мне здесь надоело!..
Кравцов не выносил, когда жена плакала, и единственным виновником ее слез, особенно в последнее время, всегда считал себя. Действительно, ей тут не очень-то сладко: дочка генерала, привыкла жить удобно, без особых забот и хлопот. И до назначения сюда — не жаловалась, жизнь их шла ровно и счастливо… «Да и я хорош! — подумал он с горечью. — Чуть ли не сутками торчу в батарее. Надо это как-то ломать, иначе будет поздно». Только ведь… не может же он дать ей то, чего здесь нет. Он не бог и не волшебник.
— А что же делать? — спросил он, глядя перед собой в смутно светлеющий потолок. — У меня нет никаких причин просить перевода. Я должен служить. Меня для этого учили — и в суворовском, и потом. Ты же знаешь, если б не армия…
— Разве я против того, чтобы ты служил, Андрейка? Разве я против? Но ты уже четыре года, как ты говоришь, в строю. Ты же можешь теперь поступить в академию? Ведь можешь?
Он улыбнулся в душе, услышав этот ее вопрос. Наверное, они все (или почти все) похожи друг на друга, юные офицерские жены, особенно те, кто жил до замужества в большом городе. О таких вот он читал и в фельетонах и в книгах — и увидел теперь сам. Гарнизонный городок мал для нее, муж, который, конечно же, лучше и достойней других, обязательно должен ехать в академию и, закончив ее, поступить в адъюнктуру. Жить в столице, учиться, писать диссертацию на степень кандидата военных или еще каких-нибудь там наук… Очень заманчиво. Особенно если по службе тебе не повезло. Ну а кому же тогда служить здесь? Кому жить вот в таком городке, дежурить у ракет, у экранов локаторов? Кому?
— Вообще-то конечно, — помолчав, ответил Кравцов. — Я сам об этом подумывал… Но в этом году уже опоздал. Да и тут тоже настоящая академия! Я же знаю больше любого инженера!
— Тут — одно, там — другое. Уедем в Москву. Или куда еще — я не знаю, где ваша академия… Экзамены ты сдашь, я уверена. Правда? Ты пойми, я же тебе лучшего хочу! И я тогда перестану тебя дергать. Я не хочу, ты понимаешь, я не хочу ссориться. Но за целый день… Ходишь из угла в угол до отупения. До такого отупения, что поневоле… Читать надоело, пластинки все надоели. В кино тебе почти всегда некогда и далеко — я понимаю. А сюда привозят старье…
— Ты зря бросила институт, Валюша, — сказал Кравцов.
— Может быть… Но разве в этом дело?
— Надо иметь какое-то занятие.
— Занятий у меня хватает! Очередь за водой, керосинка… Это же жуткая дыра, Андрейка, наш городок.
— Ну уж и жуткая! Вот Ясный до нас в Заполярье служил. Рассказывал… Хлеб топором рубили. Обмораживались. Ели синюю картошку. Сюда приехал — рай! Тепло, виноград, абрикосы… До бани всего восемь километров.
Валентина промолчала, и он понял: отходит. Она всегда и вспыхивала, и отходила быстро, и этим даже нравилась ему.
— А потом, — продолжал он, — кино, парк, светские, так сказать, беседы — это же не спасение. Наше