Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

чуть заметно пожал плечами. Он был в очень затруднительном положении: сказать, что майор Ясный поступил весьма и весьма нехорошо, он не мог — любой офицер, тем более он, секретарь партбюро, обязан оберегать авторитет командира-единоначальника, не обсуждать, а выполнять его приказы. С другой стороны — он прекрасно понимал, что имеет в виду Кравцов: то, что сделал Ясный — недостойно человека, каким он был до сих пор. Командира дивизиона, конечно, можно было понять: своему заместителю — Базю — он почему-то не очень доверяет, а тут еще этот нелепый случай у стартовиков… Перед самой проверкой. Поневоле захочется как-то подстраховать себя.

— Здесь, Андрюша, дело тонкое, — наконец сказал он. — Стечение обстоятельств… Многие слагаемые…

Кравцов усмехнулся:

— Витязь на распутье. Направо пойдешь — вроде сделка с партийной совестью, налево — подрыв авторитета командира-единоначальника… Да здравствует принципиальность!

— У тебя действительно скверное настроение, — мрачно сказал Омельчук. — Нельзя судить человека, когда не знаешь, почему он это сделал.

— Он просто перестал нам верить, Володя. И в первую очередь мне. Что ж тут загадочного?

— Не спеши с выводами. Всех благ!

Кравцову тоже не хотелось больше думать об этом. Он вышел вместе с Омелъчуком, сухо приказал дежурному по батарее:

— Лейтенанта Бойченко, если он здесь, ко мне. И Молчанова.

Они долго, наверно часа полтора, сидели втроем в маленькой комнатушке, в самом конце казармы. Подробно обсудили вариант, предложенный Омелъчуком, просмотрели а проанализировали все записи в тетради хронометража боевой работы, которую регулярно вел Бойченко.

— А пожалуй, товарищ старший лейтенант, получится, — басил белобрысый Молчанов, передвигая на самодельном чертеже двухкопеечные монеты. — Если мы эти номера переставим, некоторые операции совместим, а водителю тягача тоже дадим дополнительную нагрузочку… Вот, посчитайте-ка. Выходит почти полторы минуты, минута — это наверняка. А современный скоростной самолет, — Молчанов стал подсчитывать на листке бумаги, — современный скоростной самолет проходит за минуту километров сорок — пятьдесят.

— Полторы минуты — это очень хорошо! Пожалуй, лучшее время в части, — сказал Кравцов.

— По-моему, дело не только в этом, товарищ старший лейтенант, — сухо заметил Бойченко, посасывая погасшую трубку. Он курил только трубку и немножко рисовался этим. — Лучшее время расчет Молчанова дает и сейчас… Но это пока… как бы точнее выразиться… что-то исключительное, недоступное другим. Надо дать, — он погладил свои смешные щетинистые усики, — надо дать оптимальное время при наилучшем варианте обслуживания. С учетом средних возможностей любого расчета. И таким образом поднять весь дивизион.

Кравцов поморщился: «Какой поучающий тон! Гладкие, заранее заготовленные фразы!» Он заставил себя успокоиться, быть объективным — и получилось, что Петя прав.

Договорились так — подумать еще, прикинуть, посчитать. Кравцов посоветовал Бойченко и Молчанову поговорить с другими командирами расчетов, с номерами, — может, у них тоже есть какие-нибудь соображения по этому поводу: один ум хорошо, два лучше, а всем, как говорится, колхозом можно и не такие горы свернуть.

Домой он шел по пустынной каменистой дороге, прислушиваясь, как в тишине гулко отдаются звуки его шагов. Внизу, в долине, в сумеречном, но по-дневному знойном мареве трепетно дрожали огоньки города. Густо-синее звездное небо казалось ему огромным и необъятным, как в древней пустыне. Земля остывала неохотно, пахло нагретыми камнями и пылью, временами со стороны молчаливых, погрузившихся в темь гор веяло прохладой.

Ну и денек сегодня! Статья в «Красной звезде», история с Белобородько, не очень-то дружеское поведение Володи Омельчука («Терпел со своим предложением до совещания! Не мог сказать раньше!»). Но главное не в этом. Главное в том, что он, Андрей Кравцов, почти разочаровался в человеке, которого считал для себя идеалом.

Где же партийная совесть? И его и твоя, твоя совесть, старший лейтенант Кравцов? Ты помнишь, что ты писал в своем заявлении? Помнишь? «Буду неуклонно во всей своей жизни и службе следовать нравственным принципам морального кодекса строителя коммунизма. Так действуй! Это проверка твоей партийной принципиальности, твоей партийной зрелости. Ну что ж, что партийный стаж у тебя — пять месяцев? Дело не в этом. У Володи Омельчука стаж три года с лишним, а замялся, когда его спросили прямо: не сказал ни «да», ни «нет».

Надо пойти к Ясному и высказать ему все. Всю свою боль и горечь. Он должен понять, что ошибся, встал не на тот путь. Он исправит свою ошибку и не потеряет того, чего добиваются за долгие годы службы. Разговаривать они будут наедине, без свидетелей, как коммунист с коммунистом. Только так. Только так! Иначе грош тебе цена, молодой коммунист Кравцов!

Короче — решено: завтра, прямо с утра, перед разводом на занятия, он пойдет к командиру дивизиона, попросит принять по личному вопросу и скажет все. А там — будь что будет! Если майор Ясный такой человек, каким он, Кравцов, представляет его себе, он все поймет. А если он не такой, что ж… очень обидно и горько. Пусть тогда все останется на его совести. «Моя совесть будет чиста».

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Валентина, в пестром шелковом халатике, лежала на диване с однотомником Марка Твена в руках. Розоватый свет дешевенького торшера освещал только угол комнаты, и, если чуть запрокинуть голову назад, за круглую диванную подушку, в открытое окно можно увидеть вершины деревьев и сквозь них одинокое поблескивание первых звезд.

Она не читала. Она то и дело поглядывала на маленькие золотые часики и злилась. Уже десятый, но Андрея до сих пор нет. И так повторяется почти каждый день. Обедаешь в одиночку, потом разогреваешь ему ужин, кипятишь чай… Хоть бы телевизор! А он только обещает, что они вместе поедут и купят. Деньги давно отложены. Сегодня задержался, завтра опять почему-нибудь задержится, послезавтра — уйдет вечером к Лагутину играть в шахматы. На следующий день — партсобрание, совещание или технический кружок. День за днем, месяц за месяцем…

Да, но разве она не знала, на что идет, когда три года назад девятнадцатилетней глупой девчонкой без раздумий выскочила замуж за только что окончившего училище лейтенанта? Знала. Знала, что будет нелегко, что пошлют его не в столичный гарнизон, а именно вот в такой, как этот, знала, что институт придется