Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

бросить после третьего курса. О, начальство в отделе кадров было очень внимательным и очень вежливым. Пригласили на разговор даже ее, Валентину, поинтересовались ее образованием, желаниями, посоветовали учиться дальше заочно, сказали, что на месте ее обязаны обеспечить работой. Все так мило и любезно. Учиться заочно! Это не учение, а мука. До ближайшей, жалкой, библиотеки — там, внизу, в городе, — восемь километров! Дома — стирка, керосинка, обед… Но попробовала. Попробовала — и выдержала только полгода, бросила. Начала было заниматься так, для себя. Тоже не вышло — не хватило терпения. А тут эти попытки «охватить» ее. Жена Долгушина, председатель женсовета, заходила, предлагала записаться в самодеятельность или пойти на общественных началах воспитательницей в детский сад, недавно организованный в военном городке. Но талантов для всего этого Валентина у себя не обнаружила. Учтиво отказалась. А когда жена замполита ушла, кинулась на диванчик и долго тихо плакала от какой-то необъяснимой тоски, от сонной жаркой тишины за окном, от мещанского боя часов за стеной, у Лагутиных… Плакала, пока не загудела на улице автоцистерна-водовозка. Встала, утерла слезы и — ничего не поделаешь! — схватила два ведра, кинулась занимать очередь. Каждый день очередь за водой! Каждый день! Кто способен это выдержать?

Шорох шагов на песчаной дорожке она скорее почувствовала, чем услышала. «Явился! Ну и что ж, у меня тоже есть характер!»

Дверь из общего коридора в комнату была не заперта, и когда Валентина увидела, что ручка шевельнулась (муж взялся за нее с той стороны и надавил, отжимая защелку), закрыла глаза. «Пусть думает, что я устала и сплю. Пусть позаботится о себе сам!»

Вот он остановился у двери, поглядел на диван, иронически улыбнулся, снял фуражку. Осторожно ступая, прошел по вытертой ковровой дорожке к вешалке за шкафом, повесил там фуражку, ремень. Сел на стул. Разулся, надел тапочки. Снял гимнастерку, привычно накинул синюю пижамную куртку. Сейчас пойдет умываться. А дальше?

Андрей ушел. Она ждала пять минут, десять, пятнадцать — он не возвращался. Удивленная тишиной в кухне и в коридоре, Валентина поднялась, села на диван, настороженно, тревожно глядя на плотно прикрытую дверь. Прислушалась. В доме — словно ни одной души. «Даже так? Ну хорошо! Оч-чень хорошо! Пусть будет так. Но я… Я сегодня выскажу тебе все, дорогой Андрей Николаевич! Все-все! У меня тоже было терпение, и этому терпению пришел конец».

Она решительно поднялась, запахнула халатик, нечаянно увидела себя в зеркале: нехорошие, злые глаза, бледные губы, щеки горят.

«Ничего, сойдет… Пусть поглядит и на такую».

2

Растрепанную пепельно-золотистую головку Валентины на круглой подушке дивана, белую руку с черным замшевым ремешком часиков и книгу в руке Кравцов увидел, как только открыл калитку и взглянул на раскрытое окно своей комнатки. А теперь… теперь жена притворяется, что спит.

Ему стало невыразимо горько — и горько и немного смешно. Глупое ребячество. Пустые, беспричинные, но почти ежедневные обиды из-за не купленного до сих пор телевизора (Валентина еще не знает, что деньги на него он давно отдал взаймы Базю — у того в семье прибавление: сразу двое, мальчишки), из-за того, что он, Андрей, не захотел идти на какой-то новый заграничный фильм (тащиться за восемь километров вниз, в город), даже из-за того, что иногда вечером они садились с Лагутиным за столик, на который падал свет из раскрытого окна, и играли одну-две партии в шахматы.

Кравцов умылся, прошел на кухню, разыскал в шкафчике ужин, не разогревая, стал молча есть, все еще грустно и горько улыбаясь, жалея и жену и самого себя. К чему все эти фокусы? Неужели нельзя по-человечески? Живут же другие! Долгушин, Ясный, Базь. Да только ли они! И вообще — здесь не так уж плохо, как может вначале показаться. Только далеко до города и нет своей воды… И еще — малость все-таки жарковато. Это верно. Но кое-где ракетчики живут и похуже. На «точках» в Заполярье, например, или в среднеазиатских песках, или в тундре… Тут хоть слышно, как гудит электричка, можно, в конце концов, спуститься в город, в кино, организовать поездку в театр в соседний город, это не так уж далеко. Не черные пески и не тундра — и нечего особенно капризничать!..

Там, на пустынной дороге под вечными звездами ночного неба, он думал, что придет домой, поговорит с Валентиной, скажет ей обо всем, что его беспокоит, потом они включат радио, погасят свет, сядут около открытого в ночь окна и будут долго-долго слушать далекую, светлую и тихую музыку. Молча, ничего не говоря друг другу, двое, но как один человек. «Размечтался, чудак… Расфантазировался. Идиллия! Не люди, а ангелы…»

Валентина появилась на пороге кухни неслышно.

— Перешел на самообслуживание? — вяло спросила она.

— Приходится, как видишь. Это сейчас модно.

— Почему же ты не разбудил меня?

— Ты не спала, а притворялась, что спишь. Только поэтому.

Кравцов снял с вешалки полотенце и стал вытирать тарелку. Он даже не взглянул на жену, но понял: Валентина обезоружена.

— Ну если тебе показалось…

Она повернулась так круто, что по кухне, казалось, прошла волна ветра.

«Вот и поговорили! — усмехнулся Кравцов. — Мило побеседовали муж и жена. Чу́дная жизнь! Рай! Для такой жизни нужны нервы. И очень крепкие».

Не заходя в комнату, он вышел в палисадник.

Федор Сергеевич был там не один. Напротив за столиком сидел майор Долгушин. Кравцову не очень хотелось встречаться сейчас с ним, но повернуть обратно было неудобно. Подошел, спросил, не помешает ли, сел и стал молча мять пальцами папиросу.

— Мы давно мечтаем создать у себя музей боевой славы, — сказал Долгушин. — Помогите нам, чем можете.

— Я покопаюсь, как говорил один деятель, в своих аммоналах, поищу… По-моему, кое-что найдется. Хотя для меня все это тоже очень дорого. Но что ж, получите. Такие вещи не должны быть достоянием одного лица.

— Может быть, у вас есть адреса бывших однополчан? Мы с ними свяжемся.

— Это тоже найдем.

— Спасибо, — сказал Долгушин, доставая папиросы.

Он пробыл еще недолго. Когда ушел, Федор Сергеевич неторопливо повернулся к Кравцову, мягко спросил: