На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

Это хорошее чувство не покинуло Антона Петровича и тогда, когда он вошел в комнату, в которой жили Сеня и Морозов. Здесь тоже все дорого и знакомо. И кровати, покрытые серыми одеялами, и тумбочки около них, и большой стол, на котором сейчас Морозов гладит свои брюки.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал Антон Петрович неожиданно просто, душевно.

Сеня Некрасов, писавший что-то в тетрадке, приподнял голову и торопливо встал. Вытянулся у стола и Морозов. Наступило неловкое молчание. Первым опомнился Сеня. Покраснев, он взял стул, поставил его у стола и сказал:

— Садитесь, пожалуйста, Антон… Петрович… Бросай гладить. Потом закончишь.

— Ничего, ничего, — ответил Антон Петрович, с одобрением поглядывая на брата. — Занимайтесь своими делами. Я ведь случайно к вам забежал. Шел мимо, ну и завернул на огонек.

Последние слова испортили настроение. Зачем эта ложь? Ребята ее почувствовали. Лицо Морозова, еще недавно веселое, оживленное, сразу стало замкнутым, настороженным. Даже утюг в его руках теперь двигался неуверенно, словно задевал за что-то. Сеня тоже спрятал тетрадь, достал из тумбочки учебник по кораблевождению и нерешительно начал листать его, не подымая глаз на брата.

— Что это ты, братец, за учебник в субботу взялся? — спросил Антон Петрович Сеню, довольный, что нашелся повод для разговора.

— Вывод формулы дальности видимого горизонта заедает, Антон Петрович.

Нет, формула не была виновата. Сеня солгал: стоило Антону Петровичу задать несколько вопросов, чтобы убедиться в этом. Но чтобы выиграть время, Антон Петрович продолжал объяснение.

— Вот спасибо! — сказал Сеня, когда брат закончил объяснение. — Побегу к ребятам. Они тоже над ней сидели.

В комнате остался только Морозов, и Антон Петрович решился.

— Я ведь, Морозов, к вам пришел, — сказал он.

Морозов убрал утюг и замер, глядя куда-то на стену.

— Что у вас случилось? Чем я могу помочь вам?

— Ничего… Если о двойках, то… трудно мне, не понимаю…

— Не верю. Два года вы учились на отлично, а тут вдруг сразу стало трудно. По теоретической механике у вас было пять, по математике и английскому тоже пять. Правильно? А сейчас? Даже по английскому двойку получил! И это после пятерки?!. Нет, Морозов. Тут другая причина.

— Трудно… Запомнить не могу… Ребята объясняют — вроде бы все ясно, а выйду к доске — ничего не помню, — ответил Морозов.

Долго бился Антон Петрович, пытаясь вызвать Морозова на откровенность, но тот неизбежно отвечал:

— Трудно…

— И все-таки я не верю вам, — сказал Антон Петрович, вставая и застегивая шинель. — Видел я ваш формуляр в библиотеке. Каких только книг вы не прочли за эти годы! Если бы вы на уроках истории и литературы рассказывали хотя бы только их содержание, вам никто ниже тройки не поставил бы!.. Я считаю вас злостным лодырем. Подчеркиваю: злостным!

Чуть заметно дрогнули тонкие, словно подбритые брови Морозова. Казалось, что он вот-вот заговорит, распахнет свой тайничок, но все осталось попрежнему: застывшее в почтительном внимании лицо, глаза, с тоской смотрящие на стену.

— Неужели на вас опять взыскание накладывать?.. Или поставить на педсовете вопрос о вашем дальнейшем пребывании в техникуме?

Весь вид Морозова говорил, что все это его нисколько не волнует. Антону Петровичу не один раз приходилось беседовать вот так же, с глазу на глаз, с провинившимися матросами, и он знал, что у каждого человека есть тайная чувствительная жилка. Задень ее — она задрожит, всколыхнет все хорошее. Нужно только найти ее. Взыскания и исключение из техникума не пугали Морозова, и Антон Петрович начал с другой стороны.

— Давай так рассудим, — продолжал он после небольшой паузы. — Отчислим тебя из техникума и с плохой характеристикой направим в пароходство. Приятно тебе будет? Товарищ на мостике стоит, большое, ответственное задание выполняет, а ты у его ног палубу швабришь!.. А в армию пойдешь, так разве тебя там с распростертыми объятьями, как других, примут? Посмотрят личное дело, найдут нашу характеристику и подумают: «Ну и золотце к нам прибыло!» Не веришь? Я не один год прослужил, сам молодняк принимал, знаю… А каково твоей матери будет? Она все силы в тебя вложила, растила, учила, надеялась, что человек из тебя выйдет, что обеспечишь ты ее старость!.. Да, много позора падет на ее голову.

Взгляд Морозова остановился на лице Антона Петровича, и тот понял, что нащупал тайную жилку, осталось только осторожно коснуться ее, и продолжал еще более душевно, просто:

— Из комсомола тебя, наверное, исключат. Конечно, я не ручаюсь за это, но уж комсомольское взыскание ты обязательно получишь. Одного этого уже немало, а я прямо говорю тебе, что на этом дело не кончится. Соберу актив класса и напишем мы сообща письмо в твою школу. Дескать, так, мол, и так: учился у вас Морозов Петр, считали вы его хорошим человеком, а мы его с треском выгнали. Гнилой он человек, хотя маскировка у него и хорошая. Знаешь, как иное дерево? Глядишь на него — крепкое, здоровое, века простоит! А налетел ветерок покрепче — оно и хлоп! Почему? Сердцевины не было у него. Выгнила… Деревня у вас небольшая, и про письмо все через час узнают… Зачем такое позорище валить на седую голову матери?

От невозмутимости Морозова не осталось и следа. Губы его дрожали, смотрел он в пол и заговорил прерывающимся голосом:

— Не надо, Антон Петрович!.. Со мной что хотите делайте, а ей письма не посылайте… Отец, два брата… на фронте погибли… Тяжело ей будет…

— Потому и разговариваю с тобой, что ей тяжело будет. Остальное только от тебя зависит. А я иначе поступить не могу: пусть в школе лучше изучают своих: воспитанников. Разве не помнишь историю с Курковым? Как отличника, приняли его без испытаний, а через два месяца выгнали за полную неуспеваемость… Ну, на сегодня хватит, дойду, пожалуй, — сказал Антон Петрович, делая шаг к дверям. — Тебе вон еще и брюки доглаживать надо.

— Антон Петрович!

Некрасов остановился у двери и оглянулся.

— Не пишите…

— От тебя зависит. Не исправишься — плохое письмо будет, а вытянешь хвосты — и на хорошее не поскуплюсь.