На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Антон Петрович крепко держал в руках эти милые, хорошие, теплые пальцы. Никому бы он не отдал их сейчас. Таня была рядом, он чувствовал ее плечо, запах духов (честное слово, ни у кого больше не было таких духов!) и был готов смотреть подряд все серии фильма. Сколько их? Четыре? Давайте хоть десять!
Когда и с чего это началось? Право, сейчас даже трудно вспомнить… Хотя, кажется, на том вечере, когда ему и другим капитанам-речникам вручали значок «Отличник Министерства речного флота»… Точно! Точно!.. Все поздравляли его, сияющая мать держала под руку, отец гладил пальцем усы, а она, Таня, стояла в сторонке и смотрела на него. Ее большие голубые глаза светились между длинных черных ресниц, влекли к себе. И без боя сдался Антон Петрович. Как только оркестр заиграл вальс, он подошел к ней и пригласил. Во время танца они познакомились, а когда вальс сменился галопом, или еще черт знает чем (он сейчас не мог вспомнить этого), Антон Петрович остался с Таней. Ее приглашали, она извинялась, говорила, что устала, и оставалась с Антоном Петровичем, но разговора у них не получалось. Он стоял насупившись.
— Может быть, потанцуем? — предложила Таня, заталкивая носовой платок в узкий рукав синего шелкового платья, которое плотно обтягивало ее приподнятую грудь и выгодно оттеняло белизну волос.
— Я только вальс и танцую, — краснея, ответил Антон Петрович. Впервые он пожалел о том, что не овладел своевременно этим искусством в совершенстве. Когда он учился в школе, танцы еще только входили в клубы, на танцоров еще смотрели даже немного сожалеючи: дескать, быстро поддались на приманку мещанства. Потом, во время учебы в институте и военном училище, почему-то стыдно было толкаться на площадке рядом с безусыми юнцами. Так и не научился танцевать Антон Петрович, а теперь жалел об этом.
Домой шли вместе. Болтали о пустяках, а когда прощались, Таня сказала:
— А хотите, Антон… Можно вас так звать?
— Конечно. А я вас — Таней?
— Хотите, я научу вас танцевать?
— Вряд ли толк будет.
— Почему? Вы хорошо чувствуете музыку. Приходите завтра в клуб. Часиков в восемь. Хорошо?
Конечно, он пришел раньше восьми. Так и началось…
А теперь Таня сидит рядом, ее рука отвечает на его пожатье…
Сеанс кончился. Уткнувшись подбородком в енотовый воротник, Таня пошла к выходу. Антон Петрович бережно поддерживал ее под руку.
— Тебе, Антон, картина понравилась? — спросила Таня, когда они вышли на улицу.
— Очень! — искренне ответил тот. Он видел очень близко от себя блестящие глаза Тани, побелевшие от инея локоны, выбившиеся из-под вязаной шапочки.
— А Чита прелестная, правда? — спросила Таня, немного погодя.
— Чудесная!
Если бы сейчас Таня спросила, какое впечатление произвели на него крокодилы и те отвратительные твари в пещере, то Антон Петрович и их, не задумываясь, назвал бы самыми прекрасными представителями животного мира. Все сейчас было прелестно. И мерцающие вдали огни города, и горбатый месяц, выглядывающий из-за косматых облаков, и осыпанные снегом деревья. Одно плохо: вот уже и Танин дом. В кухне горит свет. Значит, мать не спит.
Остановились у калитки. Антон Петрович навалился на нее спиной и осторожно привлек к себе Таню.
— Танюшка, любишь? — чуть слышен его шепот.
— Дурной, — тоже чуть слышно отвечает Таня, прижимаясь к нему. Он чувствует на ее губах помаду. Голова Тани доверчиво ложится на его грудь. Он гладит шапочку, волосы, воротник…
— Холодно, Антон, и поздно…
— Когда встретимся, Танюша?
— Как приедешь к нам в следующий раз, так и звони… Поскорее приезжай!..
Давно звякнула щеколда, а Антон Петрович все еще стоит перед калиткой и смотрит на светлое окно…
Глава пятая
За высоким забором, доски которого еще не успели потерять своей первоначальной свежести, вразброд стоят деревянные дома. В них живут учащиеся речного техникума. Над забором виднеется большая, почерневшая от времени, буква «П», образованная бревнами. Это остатки, или вернее — следы строительства физкультурного городка. Когда-то давно, даже старожилы не помнят, в каком году, решили здесь, около общежития речного техникума, оборудовать спортивную площадку. Привезли столбы, связали их скобами, поставили, а закончить дело пороху не хватило. Вот и торчат они над забором огромной виселицей. Для чего? Или для кого?..
Обычно в эти часы, когда день уже слабо сопротивляется наступающей ночи, здесь стоит такая тишина, что невольно хочется сравнить этот городок с пустынным, необитаемым островом, но сегодня он скорее всего напоминает птичий базар, встревоженный появлением хищника. Учащиеся суматошно бегают туда и сюда. Только и слышно:
— Петька! Куда утюг сунул?
— Витька! Бери мою дощечку, надраивай пуговицы!
— Ребята! Достал! Тридцать билетов достал!
Почему такой шум? Сегодня суббота! Ведь целую неделю ждали этого дня, так разве можно не торопиться, разве можно обойтись без беготни?
Впрочем, и в другие дни в общежитиях тишина обманчива. Сидят, бывало, в классах во время самоподготовки учащиеся тихо, их головы склонены над книгами. Кажется, все занимаются. А присмотритесь повнимательней. Видите вон того, белобрысенького, что сидит в самом углу? Не кажется ли вам странным, что он все еще не перевернул ни одной странички?.. То-то… Поддерживает он руками «буйную» голову и спит. Даже и во сне он видит не усеченную геометрическую пирамиду, а мчится с горы на лыжах, выписывает вензеля на катке, а может быть, и несет самую ответственную вахту на мостике парохода, идущего по неисследованной реке. Все может быть. У молодости много желаний, богатая фантазия.
Многие занимаются серьезно, однако есть и такие, у которых из-под раскрытого учебника высовываются пожелтевшие листки потрепанной книжки; другие, поминутно для вида заглядывая в условия задачи, торопливо пишут в тетрадке: «Добрый день, Маня! (Вера, Ира, Соня. Имена в письмах разные). Соскучился о тебе, а ты?..»
Т-с-с-с… Прислушайтесь к разговору вон тех двух учащихся.
— 3 бе, — чуть слышно шепчет один из них.
— Есть, — так же тихо отвечает другой.