На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Маня! Согрей-ка щец да подбрось «бензинчику»! — сказал он, потирая руки и лукаво подмигивая.

— С каких это пор школяры «бензином» интересоваться начали? — с притворной строгостью спросил Антон Петрович, появляясь из соседней комнаты. Он был в новом костюме. Большой узел яркого галстука, казалось, врезался в шею. — Об успехах не спрашиваю, по глазам видно. Блестят.

И как всегда бывало в подобных случаях, Петр Васильевич смутился.

— Понимаешь, встретились с Иванам и Макаром. Ну как не отметить начало учебы?

— Все ясно. Перевожу дипломатический язык на обыкновенный: еще во время уроков договорились, что зайдете не в богоугодное заведение.

— А ты вот в какое заведение собрался? — переменил разговор Петр Васильевич. — Дело к ночи, люди к дому, а некоторые товарищи отвальные гудки дают?

— Дело есть, — немного покраснев, ответил Антон Петрович.

— Угу… По делам, значит? — словно в раздумье, повторил Петр Васильевич и вдруг резко, с усмешкой глядя на сына, бросил! — У нее дома, или опять до рассвета по улицам бродить будете?

На любую тему, кроме этой, мог говорить Антон Петрович с отцом, и теперь покраснел. Чтобы скрыть смущение, он повернулся к зеркалу и начал старательно поправлять галстук. Одного не учел он: отец прекрасно видел его пылающие щеки и уши.

— Ты нас, Антон, за нос не води, — начал Петр Васильевич. — Такие вопросы надо решать солидно. Вот уже скоро год, как вы с Татьяной шепчетесь. Не знаю, думаешь? В нашем поселке сегодня здесь чихнешь, а завтра на другом конце тебе точно скажут, в каком часу это было.

— А мы, папаня, не прячемся. Или вам не нравится Таня? Тогда говорите прямо, что в ней плохого.

— И чего ты, Антоша, выдумываешь? — всплеснула руками Мария Герасимовна. — Девушка красивая, хоро…

— Мать! — Петр Васильевич несколько секунд смотрел на жену, потом повернулся к сыну. — Какая она — тебе виднее. Не я, ты с ней встречаешься. Не об этом разговор… Почему она у нас не бывает? Почему ты с ней тайком встречаешься?

Действительно, почему?.. Лоб покрылся морщинами. Антон Петрович провел по ним ладонью. Почему? Таня сказала, что пока неудобно. Он не настаивал. Вот и все. Не думалось как-то про это. Мелочь…

— Вот и в тот вечер, когда меня учиться направляли, ты тоже смутный был…

— Петя…

— Молчи, Маня. Ничего зазорного нет в том, что отец сына про его личную жизнь спрашивает.

— Да я не к тому, Петя. Опоздает он, — еще раз попыталась Мария Герасимовна отвлечь мужа от неприятного для Антона разговора.

— Поругался с ней? — словно не слышал жены Петр Васильевич.

— Было дело, папаня. Потом все расскажу, а сейчас действительно опаздываю, — и, надев шинель, Антон Петрович ушел.

— Ну, чего тебе от парней надо? Во все их дела суешься! — сыновей дома не было, и Мария Герасимовна начала наступление.

— А я им отец или спасательный круг, за который только утопающий хватается?

— Большие они уже! Ты небось ни у кого совета не спрашивал, когда меня силком от живого мужа увел? А теперь, ишь, какие требования взрослому парню предъявлять стал!

— Сбавь оборотов, Маня, не тарахти. Мы с тобой особая статья. У нас любовь крепкая была, а ежели так — сам черт не страшен.

— А у них? Может, она еще крепче. И почему ей не быть? Антоша — парень хороший, видный! Таня тоже девушка самостоятельная, бухгалтер, красивая…

— Распелась! — поморщился Петр Васильевич. — Тебе только свахой быть. «Самостоятельная! Бухгалтер! Красавица!» По мне она хоть лед скалывай вокруг пароходов, да человеком будь!.. «Красивая»! А за каким она тогда лешим так лицо шпаклюет? На той стороне идет, а я из окна вижу: все лицо в белилах, губы суриком вымазаны, брови кузбасслаком подведены!

— Мода такая…

— Мода?!. Ежели ты человек самостоятельный, то зачем все, как попугай, перенимаешь? Завтра, может, мода будет всем мужикам в трусиках ходить, так неужто я тоже выставлю напоказ свои волосатые ноги? Ни в жизнь!

— Ты, Петя, уж больно строго на все смотришь, — уже спокойно сказала Мария Герасимовна. — У молодости свои ошибки. Вспомни-ка, какой у тебя, когда ты с парнями гулял, чуб болтался? То-то… Пройдут года, ребята будут — остепенится.

За окном темная ночь, тишина. Только изредка доносится звук сирены электровоза. Словно прихрамывая, тикают на стене ходики. Петр Васильевич не прикоснулся к поставленному на стол графинчику с водкой. Он откинулся на спинку стула, закурил и сказал, глядя на кольца дыма, догоняющие друг друга:

— Другое у меня на сердце, Маня… Татьяна-то с директором техникума крутит… Думал, что сплетни, а сегодня случайно и разговор их телефонный услышал. Встретятся во вторник. Антон-то на занятиях будет. Чуешь?

У Марии Герасимовны дыхание перехватило. В ее голове никак не укладывалось, что кто-то может так обманывать ее сына.

— Господи! — прошептала Мария Герасимовна. — Неужто она с Антошей просто так, для отвода глаз ходит?

Петр Васильевич пожал плечами.

— А какой он из себя, тот-то? — стремясь унять дрожь в голосе, спросила Мария Герасимовна.

— Ничего… Представительный…

— Холостой?

— Без жены сюда приехал.

— Так ведь он в годах, поди?

— Что он, лошадь, что ли, чтоб я ему в зубы смотрел? — вспылил Петр Васильевич. — Пошла вон, проклятая! — и кошка, обычно всегда в эти часы мирно дремавшая на коленях хозяина, получив шлепок, соскочила и, обиженная и ничего не понимающая, забилась на печь.

— Антон-то знает? — после длительного молчания спросила Мария Герасимовна.

— Не говорил ему. Зачем раньше времени тревожить. Пусть сам разбирается. Жизнь штука сложная. Ее на поводке не пройдешь.

Петр Васильевич ушел спать. Уже сквозь сон он услышал шепот Марии Герасимовны:

— Господи, господи! И чем все это кончится?

Антон Петрович в это время сидел в кино. На экране бесновался полуголый Тарзан, перепрыгивал с дерева на дерево, убивал львов, а Антон Петрович ограничился более скромным: он держал в руках пальцы Тани, тихонько, осторожно гладил их, сгибал, разгибал. Тонкие пальцы были теплыми, послушными. Часто они