На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— 4 бе…
— Мимо… 7 эс…
Не думайте, пожалуйста, что эти двое готовятся к алгебре. Вы невольный свидетель морского сражения. «3 б» — не ответ одной из задач, а прямое попадание в корабль противника, который находится в квадрате, обозначенном этими координатами.
Стоит преподавателю шевельнуться — неуловимый сигнал разбудит спящего, заставит других спрятать потрепанные книжки, не дописанные письма, «карту морского сражения». Теперь уж занимаются все. Придраться нельзя.
Учащихся много, много есть у них и способов для того, чтобы, замаскировавшись тишиной, делать свое дело. В классе Антона Петровича учащихся двадцать восемь. Цифра двадцать восемь сама по себе не страшная. Но двадцать восемь воспитанников — хозяйство большое, беспокойное. У каждого из них свои особенности, характер. Один сразу виден, как на ладошке. Каждая черточка его лица, каждый жест словно говорят: «Вот и я. Нравлюсь или не нравлюсь, но я такой». Другого очень трудно раскусить и, что особенно важно, — раскусывать его, пробивать защитную оболочку нужно осторожно, безболезненно, чтобы случайно не повредить драгоценного зерна. Потом, когда все станет ясно, можно, а другой раз даже и нужно, применить хирургию, сделать больно, но в период исследования лучше воздержаться от этого. А как пробраться к той сердцевине? Педагогика говорит кратко: «индивидуальный подход». Правильно, только индивидуальный подход. Разрешите спросить: с какой стороны и каким способом подойти, например, к Морозову или к Сыроварову?.. Нет такого рецепта. Сказано одно: индивидуально. Ты, Антон Петрович, классный руководитель? Значит, сам и ищи.
Во время учебы в школе Антон Петрович, а по-уличному Антошка и даже Тонька, умел быстро разгадывать ребят, сходился с ними или сразу же безжалостно порывал дружбу, если оказывалось, что он ошибся. Может быть, потому, что все знали эту его принципиальность, никого особенно не удивило, когда при выборах старосты класса его фамилия была сразу же названа. За первой общественной нагрузкой последовала вторая, третья, и кончал он школу уже признанным опытным комсомольским вожаком.
В институте инженеров водного транспорта ему долго учиться не пришлось. Комсомольская организация сказала, что великая держава строит большой флот, что ей нужны хорошие командиры, и стал студент Некрасов курсантом морского училища. В училище и на кораблях, во время войны, он постигал науку воспитания. Казалось бы, пройдя такой жизненный путь, должен он чувствовать себя уверенно, сразу разгадать своих воспитанников, стать для них старшим другом. Но случилось не так. Во флоте у него в подчинении были люди взрослые, а тут… Ну, разве можно с одной меркой подходить и к матросу и к учащемуся первого курса Сыроварову?
Перед глазами Антона Петровича возник кабинет директора техникума. У стола, покрытого зеленым сукном, стоит Петя Сыроваров. Ему четырнадцать лет. Плечи, еще по-детски узкие, опущены. На кончике носа, с которого даже декабрьские морозы не смогли согнать золотистой россыпи веснушек, дрожит прозрачная капелька. Сыроварову жарко, он шмыгает носом, расправляет пальцами измятую складку на брюках.
— Как же это ты, Сыроваров, дошел до такой жизни? — уже который раз спрашивает директор техникума Коробочкин. Низкорослый, но грузный, с отвислыми дряблыми щеками, он глыбой замер в своем кресле. Обычно его голос гневно мечется по кабинету или классу, а сейчас лишь сдержанно погрохатывает. — Значит, захотел сделать телескоп, установить его на крыше техникума и наблюдать за звездами?
Ответа нет, да и не будет; давно признался Сыроваров в том, что для телескопа он вынул все стекла из проекционных фонарей.
— Что же прикажешь мне делать с тобой, а?
Вот именно: что делать? Нет злого умысла, а вред большой.
Кончается первый семестр, но Антон Петрович так и не распознал своих воспитанников. Как бы найти этот пресловутый индивидуальный подход хотя бы к Морозову? Ведь неспроста он на двойки скатился?..
Антон Петрович присматривался к другим классным руководителям, кое-что перенимал, но все же многое его не удовлетворяло. Взять, к примеру, Шипунова или Катальскую. Они считаются лучшими классными руководителями. К их работе он особенно внимательно присматривался и был разочарован. Шипунов — добрый дядя, все внимание и старания которого направлены на достижение одной цели: не испортить взаимоотношения ни с начальством, ни с учащимися. Катальская — прямая ему противоположность. На ее старческом, сухом лице улыбка появляется только при разговоре с преподавателями. Учащимся она не улыбается. В классе голос ее звучит монотонно и немного скрипуче.
— Если вы не исправите дисциплину, то я доложу директору…
— Если у вас будут еще двойки, то я буду настаивать на исключении вас, — только и слышно от нее.
Нет, такой «индивидуальный подход» не устраивал Антона Петровича. Лучше всех, пожалуй, дело обстояло у преподавателя общей лоции Серегина.
Ровесник Антона Петровича, он пришел в техникум на четыре года раньше его, освоился здесь и чувствует себя на своем месте. Да, он умеет разговаривать с учащимися. У него не найдешь ни приторной ласковости, ни запугивания. Строгий, даже беспощадный на уроках, он преображался после занятий. В общежитии или в коридоре вокруг него всегда толпятся учащиеся, расспрашивая о самых различных вещах. Он отвечает, шутит и тут же делает замечания, как старший, взыскательный брат. У Антона Петровича так не получалось, и он решил искать свои пути. Кое-чего он уже добился. Его перестали избегать, кораблевождение учили не столько за страх, сколько за совесть, но этого ему было мало. Хотелось, чтобы учащиеся, как когда-то и матросы на кораблях, сами, без вызова, шли к нему, делились думами, просили совета.
Антон Петрович решил, что лучше всего поймет своих питомцев, если побудет с ними не в официальной служебной обстановке. Субботний вечер, по его мнению, был именно таким подходящим моментом, и поэтому он сегодня пришел сюда.
Антон Петрович прошел через проходную и направился к одному из домов, который носил громкое название «корпуса № 2». По обеим сторонам длинного коридора между дверей комнат к стенам прибиты вешалки. На их верхних полках ровными рядами с одинаковым наклоном в правую сторону лежали шапки. Серебряные якорьки и штурвалы, прикрепленные к козырькам, искрящейся полоской разрезали черный фон. Шинели были свернуты в черные трубки, и казалось, что идешь между двух стен, покрытых черными валиками, на гребнях которых сияли бесчисленные электрические лампочки. И везде учащиеся. Одни торопливо наводят глянец на ботинки, протирают суконкой начищенные бляхи, а другие бегут, спешат куда-то.
От этого порядка на Антона Петровича пахнуло чем-то родным, знакомым. Словно