Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Видел. Купил на вокзале.

— Ну и как? Там все правильно?

— Правильно. Только надо бы поскромней. А в принципе он хлопец хороший. Я таких люблю.

Никанорычев кивнул:

— Точно. Кравцов парень способный. Немножко горячий. И, приметил я, старается казаться суровым и твердым. Не по годам. Видно, думает, что это главные командирские качества. Но ведь все это без единой плохой мысли. Все для дела. Живет им человек… — Он взглянул на часы: — Вот беда: через пятнадцать минут докладывать Савченко. Должен был докладывать в семнадцать… А Савченко на шестнадцать тридцать вызвал командующий. Пришлось переиграть.

— Понятно! — Ясный встал. — Удаляюсь.

— Между прочим, — заговорил Никанорычев, беря его за локоть и направляясь к лестничной площадке. — Между прочим, могу тебя порадовать: после майских учений начальство заинтересовалось твоей персоной. Кадровики — тоже.

— И что сие означает?

— Ствольная зенитная артиллерия, как ты сам понимаешь, крепко свертывается, ракетная, наоборот, развертывается вовсю. Требуются кадры на стратегические. И кое-куда еще. Делай выводы, дорогой друг.

— Нельзя ли попроще? — попросил Ясный.

— Неужели тебе на дивизионе не тесно? Спроси меня, я давно поставил бы тебя на полк.

Ясный улыбнулся:

— С удовольствием пошел бы на дальние беспилотные перехватчики. Мечтаю. Но начальству, как говорится, видней. Да и не это, Сергей, в конце концов, главное. — Он помолчал. — Еще два вопроса.

— Слушаю, — остановился Никанорычев.

— Когда встаем на боевое?

— Пятнадцатого. Приказ уже спустили.

— Значит, я вовремя. Как там Базь без меня?

— Он хороший малый. Техника у него в идеальном состоянии — комар носа не подточит. Сейчас увлечен новой технической идеей, которая, кстати сказать, очень и очень интересна: использовать инфракрасную технику для проверки электрических цепей всего ракетного комплекса.

Ясный перебил:

— Меня он интересует как командир. Он же почти месяц командует дивизионом.

— И в дивизионе порядок! Мы сейчас подходим к такому времени, когда уже, так сказать, стирается грань между офицером-командиром и офицером-инженером. Развитие техники обеспечило в военном деле такой революционный скачок, что классическая солдатская служба, считай, этап пройденный. Наша армия становится армией инженеров, техников…

— Может, и воинская дисциплина отменяется? — добродушно съязвил командир дивизиона. — И внутренний порядок?

— Думаю, что наоборот.

— Я тоже так думаю.

— Ну, вот и договорились.

Никанорычев проводил Ясного до проходной. Когда спускались со второго этажа, доверительно сказал:

— Хочу тебе, как старому другу, посоветовать: вернешься домой, берись за дело сразу.

— Не понимаю.

— Чего ж тут не понимать! На то и мы, чтоб вы не дремали. Где-то между двенадцатым и четырнадцатым можем побеспокоить.

— Спасибо, — суховато поблагодарил Ясный. — Мы всегда готовы.

— Ну и прелестно!

— И ты мог бы меня не предупреждать. Знаешь ведь… такие вещи…

Никанорычев укоризненно посмотрел на него:

— Я знаю, Саша, кому я это говорю. Я говорю это не какому-нибудь паникеру, который вернется к себе, поднимет шум, все перевернет и начнет подчищать хвосты…

Потом в электричке, и по дороге в горы, и уже здесь, в штабе дивизиона, Ясный передумал о многом. Разговор с Никанорычевым нарушил то идеальное равновесие, в котором он жил до сих пор, оживил давнюю мечту: попасть на стратегические ракеты или на беспилотные перехватчики.

Карьеристом Ясный не был и хорошо знал свои недостатки и свои достоинства. Проблема выдвижения по службе не особенно его беспокоила — он знал, что рано или поздно это случится. Но теперь эта проблема встала, как говорится, на повестку дня, и предстоящая внезапная проверка, о которой сказал ему Никанорычев, приобретала особый смысл. Хотя какая уж это внезапная! Скорее — долгожданная… Только ведь смех-то смехом, а именно она, эта проверочка, может в какой-то степени решить, остаться мечте мечтой или стать явью: возраст-то, несмотря на комплименты старого и доброго друга, все-таки полукритический, а тут — шанс, и пожалуй, один из последних.

За дивизион он не волновался бы, если бы не ездил в отпуск. Тридцать с лишним дней им командовал капитан Базь. А он (тут и Никанорычев не смог убедить командира дивизиона) — он иногда слишком инертен. И слишком увлекается всякими техническими идеями. Даже пишет какую-то научную работу. Верно, он человек, отлично знающий вооружение и радиоэлектронную аппаратуру. Но этого для командира, как известно, мало, нужны командирские качества: воля, способность вести за собой людей…

Что же все-таки сделать? Предупредить или не предупреждать офицеров о предстоящей проверке? Если предупредить, проверка уже не будет внезапной. А лично с его стороны такое предупреждение… Протестовала совесть — партийная, офицерская, просто человеческая. И главное, его могут не так понять.

Ясный чувствовал явную нерешительность. Это было не в его характере и не в его привычках. Но ведь если разобраться спокойно и объективно: разве дивизион много потеряет оттого, что его офицеры будут знать о предстоящей проверке? Они лучше к ней подготовятся — только и всего. Разве это во вред боевой готовности вообще, в принципе? Скорее наоборот: у всех будет приподнятое, как говорят, мобилизационное настроение, желание отличиться.

Он взглянул на часы — без пяти шесть. Ткнул недокуренную папиросу в пепельницу, пошел к двери, широко распахнул ее, кивнул собравшимся в коридоре офицерам:

— Заходите, товарищи.

Майор Ясный был для Андрея Кравцова идеалом советского офицера. Его отношение к майору походило на влюбленность — Кравцов не видел в нем ни одного изъяна. Примерно так же в ранней юности, попав из детского дома в суворовское училище, он преклонялся перед командиром роты, капитаном, тоже Героем Советского Союза.

Каждому, кто имел с Ясным дело (и прежде всего, конечно, Кравцову), казалось, что командир дивизиона никогда не знал и не будет знать двух вещей: усталости и сомнений. Он мог не спать двое суток подряд и в любой обстановке принимать быстрые, смелые и