Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Я одолел эту книгу в читалке за два дня. Она великолепна, и помимо всего прочего в ней есть описание похода по Севеннам на юге Франции, который восемнадцатилетний Холмс совершил по стопам своего героя — своего «друга» — Роберта Льюиса Стивенсона, проделавшего тот же путь за сто лет до него. «Путешествие с осликом по Севеннам» было библией Холмса. Он останавливался в тех же деревнях, что и Стивенсон, старался придерживаться в точности того же маршрута по старым проселкам и спал, как его герой, à la belle étoile — под открытым небом. При этом он то и дело сверялся с книгой Стивенсона, которую захватил с собой. В начале 1960-х годов в цитадели La France Profonde[28] еще сохранялись остатки старого французского крестьянства. По пути Холмс болтал с местными жителями, мешая свой школьный французский с их гнусавым южным выговором, сознавая, что французский Стивенсона был почти безупречен. Оба прошли двести двадцать километров за двенадцать дней. Холмс все время следил за темпами своего продвижения и знал, опережает он Стивенсона в каждый конкретный день или отстает от него. Чаще всего ему приходилось поторапливаться, чтобы поспеть за быстрым шагом своего героя. А еще Холмс постоянно и навязчиво ощущал его присутствие, его жизнерадостность и упорство, его манеру смотреть и записывать и даже детали его снаряжения, включая блокнот в восемьдесят страниц. Отчасти это был двенадцатидневный практикум по искусству письма.

Однажды вечером после грозы, застигшей его в пути, Холмс пересек по мосту реку Алье и вошел в городок Лангонь. Городок произвел на него приятное впечатление: средневековый рынок, церковь одиннадцатого века. Но Холмса — измотанного, стершего себе ноги — мучила неотвязная мысль, смесь галлюцинации и надежды: скоро сюда придет Стивенсон. Молодой человек вернулся обратно на мост и стоял там долгое время, пока не начали сгущаться сумерки. Он снял шляпу, готовясь к вежливому приветствию. Прохожие бросали на него недоуменные взгляды. Над рекой стали проноситься летучие мыши. И тут он заметил ярдах в пятидесяти ниже по течению, на фоне угасающего западного неба, старый разрушенный мост, ведущий в город, — тот самый мост, которым, очевидно, и воспользовался когда-то его драгоценный Стивенсон. Холмс был в отчаянии и едва сдержал слезы. «Я не мог последовать за ним, не мог с ним встретиться. Его мост развалился; нельзя было дотянуться до него сквозь время, о чем печально и красноречиво свидетельствовали эти руины».

Как раз это чувство я и пытаюсь описать. Застывшая в ожидании фигура на современном мосту — это я. Рухнувший мост ниже по течению и человек, переходящий по нему реку сто лет назад, представляют прошлое, из которого я тоже исключен, прошлое, которое отсюда выглядит цельным и драгоценным — эпохой, когда основные проблемы человечества еще можно было решить. Когда слишком немногие понимали, насколько чудесны их миры, естественный и рукотворный. Как профессионал я потратил всю жизнь на то, чтобы близко узнать людей, с которыми никогда не смогу встретиться, людей, которые существовали в действительности и потому гораздо реальнее для меня, чем герои какого-нибудь романа. Я старался обнять то, до чего «нельзя дотянуться сквозь время». К примеру, мне кажется, что я мог бы влюбиться в Вивиен Бланди. Наверное, именно ее я ждал бы в сумерках, когда над рекой шныряют летучие мыши. Возможно, я даже захотел бы на ней жениться. У меня вызывают восхищение и любовь ее живой ум и придирчивая рефлексия, ее честность, образованность, ее нежная забота о Перси, хотя внутренне она и рвалась на свободу. Холмс тоже мог бы стать моим дорогим другом, так же как Стивенсон — его. Эту страстную тоску и горечь стоящего на новом мосту чувствую и я, читая об их беззаботных прогулках по великолепным, хотя и труднопроходимым землям. Мне больно думать, что в утраченном мире, который я так хорошо изучил, существование подобных мест еще никого не удивляло. Район Севенн теперь всего лишь очередная группа лесистых и гористых молчаливых островов — пожалуй, прекрасных в своем роде, если не знать, что было здесь раньше. Уже много лет, со времен войны с Францией, соваться туда не стоит, особенно с учетом враждебности местного населения. Но даже не будь этих рисков, я никогда бы не отважился на такую поездку. Я не выдержал бы близости молодых Стивенсона и Холмса, мыслей об их веселых неутомимых призраках, бодро шагающих по каменистым тропам где-то под днищем моей лодки.

Но вернемся к «Короне» Бланди и ее путешествию к независимой жизни. Стратегическая цель состоит в том, чтобы выявить разницу, глубокий раскол между поэмой в ее истинном виде и ее образом, сложившимся в культуре. Задача, возможно, невыполнимая. Мы начинаем с обрывков. В имейле, полученном Бланди на Рождество 2014 года, Киченер развивает мысли из своего октябрьского рукописного послания.

Я никак не могу решить, что в ней следует видеть в первую очередь: венец, который ты возложил на голову Вивиен в честь вашего любовного союза; или восхваление чудес природы — не только оплакивание того, что мы так безрассудно погубили, но и пылкое напоминание о том, что еще здесь и требует нашей любви; или долгий печальный зов горна, возвращающий нас к себе и нашему неизбежному концу, который мы должны встретить спокойно и с благодарностью за то, что нам выпала удача существовать. Когда ты читал в тот вечер, мне показалось, что прощальный тон доминирует, и это меня тронуло. Но теперь я уже не так уверен.

Имелся ли у Гарри свой экземпляр поэмы, когда он писал это письмо? Мы не знаем. Как и у Вивиен с Фрэнсисом, у него была хорошая память на стихи, да и во время чтения он мог делать заметки. Если Киченер и просил у Фрэнсиса или Вивиен разрешения взглянуть на поэму или снять с нее копию — а ему, конечно, очень хотелось ее прочесть, — то он высказал эту просьбу или в личной беседе, или по телефону. Но в бумагах обоих супругов, включая их дневники, а также в их электронной и обычной переписке нет на нее ни единого намека. Гарри писал Фрэнсису в декабре, когда ему оставалось жить всего лишь чуть больше года, причем четыре последних месяца он провел в своем гленуигском домике. Полные скорби и отчаяния письма Джейн дают нам понять, что пребывание в глуши, вдали от качественной медицинской помощи, сократило его дни. В январе 2015 года Гарри написал в «Таймс литерари сапплмент»[29] — фактически это и положило начало одиссее «Короны», которая заняла куда больше двадцати лет, понадобившихся греческому герою, и до сих пор не завершилась. Поводом для письма послужила обзорная статья об искусстве чтения стихов вслух и его меняющихся стилях. В этом письме Гарри вкратце рассказал о том, как Бланди прочел «неопубликованную поэму, цикл сонетов, в кругу своих друзей и близких». Там же он вскользь сравнил это событие с «Бессмертным ужином» Китса и Вордсворта.

У вашего покорного слуги, которому выпала честь присутствовать на том вечере, сложилось мнение, доныне не поколебленное, что это великая поэма. Судя по ее дерзновенности и размаху, именно она станет главным памятником, воздвигнутым Бланди самому себе. Ее сочтут бесценным даром, поразительнейшим плодом сердечного тепла, тонкого понимания природы во всей ее