Что мы можем знать - Иэн Макьюэн
Наше первое обсуждение задало тон всем остальным. Роуз сказала:
— Возможно, в своих заметках я это упустила, но в дневнике Вивиен не упоминается, что именно она приготовила в тот знаменитый вечер.
— Перепела с грибами были одним из ее коронных блюд. Бланди их обожал.
— Но ты не можешь знать точно. И за чем она ездила на рынок, тогда тоже неизвестно.
— С большой вероятностью она купила там цветную капусту. Ее они тоже любили.
Но Роуз и не думала сдаваться.
— Ты даже не знаешь, ездила ли она туда вообще.
— Наверняка ездила. Вспомни дерево, которое перегородило ей дорогу на обратном пути.
— Ах да. Дерево. Или это была только большая ветка? — Я не ответил, и Роуз продолжала напирать: — А поэтический вечер Бланди в Шелдонском театре[19]? Его записали на видео?
— Нет. Но я смотрел записи десятков других его выступлений.
К моменту большой передышки, которую ей устроили в январе, — с середины дня до позднего вечера, — Вивиен уже понимала, что ей нужно не огромное небо, а стимуляция. Подробно проинструктировав Рейчел — за это время она несколько раз едва не отказалась от своего замысла, — Вивиен наконец поцеловала на прощание ее и Перси и быстро зашагала к автобусной остановке. Вскоре она уже стояла напротив Шелдонского театра, творения Кристофера Рена. До начала мероприятия оставалось еще сорок минут, но у дверей уже выросла маленькая очередь. Слева от Вивиен был паб «Кингс-Армс», где она иногда встречалась со своими студентами. За спиной у нее находился книжный магазин «Блэкуэллс», а в нескольких минутах ходьбы — Хартфорд-колледж и Нью-колледж. Эпицентр ее профессиональной карьеры. Восемь месяцев ее годового неоплачиваемого отпуска были уже позади. Сейчас ее окружала прошлая жизнь. Перейдя улицу, она стала в очередь и замерла в ожидании, ни с кем не разговаривая. Она уже забыла, как ведут себя с общительными незнакомцами.
Ее пропустили внутрь с первой же группой слушателей человек из пятидесяти. Вежливость не позволяла любителям поэзии занимать передние места. С щекочущей душу уверенностью, что имеет на это право, Вивиен сняла с одного кресла в первом ряду табличку «Зарезервировано» и села. В следующие двадцать минут, пока наполнялся зал, к ней подходили коллеги и спрашивали, как дела у Перси и как она справляется. Один из них, почетный профессор французского, сказал ей, что ему недавно сделали томографию и поставили тот же диагноз. Они обменялись замечаниями в парадоксально шутливой манере. Уже через считаные минуты она заметно воспряла духом. Как же это было приятно, позже сказала она сестре, — всего лишь перекинуться словечком-другим с теми, кто вызывал у нее уважение и восхищение, теми, кто относился с приязнью и уважением к ней самой! «Я понемногу выползала из клетки», — записала она. А когда все расселись по местам и Вивиен снова очутилась в одиночестве, она отметила еще «накал нетерпения» и такое чувство, будто «поток жизни проносится мимо меня».
Когда профессор Гарольд Киченер под аплодисменты вывел на сцену своего прославленного гостя и шурина, Вивиен вспоминала свои неоконченные проекты: две статьи для сборника, вступительную речь для грядущей конференции, программу нового школьного факультатива, парочку брошенных аспирантов и недописанную книгу, — а затем снова вернулась мыслями к своей «порушенной» личной жизни. Среди оставшихся позади «руин» была и двухнедельная поездка в Алеппо — они с Перси планировали совершить ее в этом году вместе с подругой-арабисткой и ее мужем, дипломатом. Где-то под кучей этого «строительного мусора» пряталось плотское желание. По утрам оно давало о себе знать, мягко щемило. В конце концов, думала Вивиен, она еще не так уж стара.
Двое на сцене уселись на свои места, и аплодисменты стихли. Она пристально смотрела на знаменитого поэта. Его творчеством она прониклась далеко не сразу. Примерно до тридцати она писала о своих американских любимицах: Бишоп, Секстон, Рич, Глик[20]. То, что волновало Бланди, не было ей близко. Его техническое мастерство — вот что сначала привлекло ее внимание. Потом ее тронули несколько стихов о конце любовных отношений. Посвященная Бланди лекция Карла Миллера, а годом позже — Фрэнка Кермоуда были впечатляющими, но всерьез Вивиен принялась изучать его заново — и с неуклонно растущим уважением — только после статьи Барбары Харди[21]. Никаких сомнений не оставалось: талант был налицо.
Мужчины на сцене сидели в кожаных креслах. Между ними был низкий столик, на нем стаканы с водой. Заявив, что Фрэнсис Бланди не нуждается в представлениях, Киченер принялся развернуто его представлять. Награды, премии, его сквозные темы: любовь, упадок городов, блага и напасти современности, его нашумевший отказ поклониться королеве, его яростные нападки на Тони Блэра и «новых лейбористов», его поддержка некоторых малоизвестных пожилых поэтов и писателей, не поддавшихся натиску модернизма. Киченер говорил почти четверть часа — со спокойной уверенностью и легкой полуулыбкой, вальяжно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. Иногда он тихонько покачивал свободной ногой в мягкой замшевой туфле.
Все это время Бланди сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Он был достойным воплощением расхожего образа великого поэта — грива седых волос, четко вылепленное лицо с глубокими морщинами. В пятьдесят один раннее проклятье возраста опустило ему уголки рта, изогнув его «в легкой скептической усмешке, как у Сомерсета Моэма на портрете кисти Грэма Сазерленда». Бланди выглядел человеком, бесстрашно идущим навстречу урагану: подбородок поднят, светло-голубые глаза смотрят не мигая и не пряча укора. Он не слушал речь зятя с ее бессмысленными дифирамбами.
Когда Киченер закончил, поэт встал и подошел к трибуне. Никаких формальных благодарностей и приветствий, никаких попыток подольститься к залу. Ровным голосом он объявил название поэмы — «В седле» — и стал читать ее наизусть, обводя публику суровым взглядом слева направо и обратно, точно бросая вызов тем, кто рискнет отвлечься. Он часто начинал с этого стихотворения. Многие наверняка помнили его со школьной скамьи. Девушка лет пятнадцати-шестнадцати забирается с чужой помощью на большую лошадь. Глядит сверху вниз на своего отца, который держит поводья, разговаривая с приятелем. Видит «потертую монету лысины» на отцовской макушке, и ее захлестывает радость. Теперь она над ним и больше его не боится. Проскальзывает намек на то, что он неверен ее матери и что дочь об этом знает. Огромная лошадь под ней нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Девушка проводит ладонью по ее шелковистой шее и гладкому блестящему седлу. Она еще не свободна, но знает, что скоро поводья выпадут из отцовской руки и лошадь останется в ее власти. Перспектива скорого освобождения — от типов вроде Фрэнсиса Бланди, любили добавлять его недоброжелатели, — сделала это стихотворение очень популярным у девчонок-подростков.
Итак, он читал стихи, возвращаясь в перерывах к себе в кресло и надменно рассказывая о своей жизни, поэзии в целом и именитых поэтах, с которыми был знаком. В отличие от большинства писателей на подобных выступлениях, он не считал своим долгом хоть однажды рассмешить публику. Он говорил об Одене, Ларкине и своем «чересчур даровитом сопернике» Шеймасе Хини. Мероприятие завершилось быстро. Вместе с речью Гарри оно длилось меньше полутора часов.
К его концу Вивиен приняла решение. После встречи должен был состояться прием в Колледже Святой Екатерины. Ее туда не приглашали, но она уже обрела прежнюю уверенность. Она не сомневалась, что ей будут рады. Не прошло и сорока минут после заключительных аплодисментов, как она