Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

многоликости и технического мастерства. Все мы были глубоко тронуты, и когда отзвучали последние жизнеутверждающие строки, никто не мог вымолвить ни слова. В тот памятный октябрьский вечер, столь же эпохальный в своем роде, как и знаменитый ужин у Хейдона в 1817-м, чтение про себя и в одиночестве ни за что не вызвало бы у нас такого прилива эмоций. Как отмечает в своей статье Джим Крейгмор, ни один поэт в наши дни не читает с такой сдержанной силой и проникновенностью, как Бланди. Нашему молодому поколению стыдливо бормочущих менестрелей стоит отнестись к искусству декламирования стихов более серьезно.

Никакого дальнейшего обмена письмами не последовало и никто не проявил настоятельного желания прочесть поэму, о которой шла речь. По-видимому, все, кого это интересовало, разделяли уверенность Киченера в том, что она вот-вот будет напечатана. Скоро «Корона» выйдет в свет — ее включат в очередной сборник Бланди, — а покуда литературная жизнь ползла своим обычным черепашьим шагом. Минули год и три месяца. В каком-то безвестном блоге появился чей-то пост о Бессмертном ужине с цитатой из письма Киченера, опубликованного в приложении к «Таймс»: «...столь же эпохальный в своем роде...». Впервые были использованы слова «Второй Бессмертный ужин». Имя автора поста раскрыть не удалось. Проверка электронных папок входящих писем Фрэнсиса и Вивиен показывает, что о поэме их спрашивали четыре раза. Ни тот ни другая не ответили — либо по взаимному соглашению, либо отдельно и по очень разным причинам. Гарри к тому времени уже умер. О Джейн Киченер литературный мир ничего не знал. Она осталась на севере и, найдя в окрестностях неплохую глину, основала Смирисарскую гончарню, которая позже принесла ей локальную известность. Прошел еще год, и наконец один молодой репортер, только что нанятый в «Таймс» и горящий желанием произвести впечатление, начал копать. И вновь Вивиен с Фрэнсисом отказались говорить с ним и даже отвечать на его запросы. Его статья вышла под заголовком «Бесценный дар Фрэнсиса Бланди».

Поэма готовилась ко взлету, но ее час еще не пробил. В ту пору Гарриет Гейдж была уже матерью троих детей-погодков и по-прежнему жила с Крисом на Обсерватори-стрит. Ее карьера свободной журналистки естественным образом пошла на спад. Но тут она встрепенулась. Дала репортеру из «Таймс» интервью на тему «я была на Втором Бессмертном ужине» в продолжение его статьи. Это в свой черед повлекло за собой заказ конкурирующей газеты, «Гардиан», на развернутый материал того же характера, и Гарриет блестяще справилась с задачей.

Память — это губка. Она впитывает сведения из других мест и времен, а после разом выжимает их из себя в нужный момент. Ее ненадежность стала одним из открытий психологии двадцатого века. Но это не помешало людям по-прежнему полагаться на свою память и верить в чужие воспоминания, если они их устраивали. Память Гарриет впитала ее обстоятельства и убеждения. Молодая мать уже покинула круг Бланди, но не потому, что ее оттуда изгнали. Она обожала своих детей, была поглощена их воспитанием, ей больше нечего было надеть, и она обнаружила, что материнство лишило ее амбиций и уверенности в себе за пределами дома. У нее не хватало ни времени, ни сил на то, чтобы «держать руку на пульсе», читать книги и газеты — стоило попробовать, и она тут же засыпала. Перспектива провести вечер в Амбаре за изощренными горячими дискуссиями пугала ее. Ей нечего было там сказать, и Фрэнсис не проявил бы понимания к ее образу жизни. Она разочаровала бы и Вивиен, питавшую большие надежды на ее будущее. Гарриет не хотелось отвечать на ее сочувственные вопросы.

Помимо обычных утомительных хлопот, у Гарриет был один интерес, который неотступно глодал и язвил ее. Он никогда не нагонял на нее сон, и его острота порой становилась почти невыносимой. В те годы на людей уже надвигалась Деструкция — хотя этого термина она еще не знала. Несмотря на все международные конгрессы и обещания политиков, безумие продолжалось. Гарриет была членом двух организаций и иногда выкраивала минутку, чтобы написать несколько строк для их журналов и сайтов. Когда Крис мог посидеть с детьми — он вечно пропадал на работе, — она встречалась с единомышленниками из местного оксфордского отделения и ходила на демонстрации. Чужое равнодушие приводило ее в ярость. Поэма Бланди — вернее, ее память об этой поэме — стала губкой, впитавшей в себя тревоги Гарриет о будущем, которое должны были унаследовать ее дети и все дети вообще. После ее знакомства с «Короной» прошло уже три года. Четкие воспоминания о сложном и обширном произведении, воспринятом к тому же на слух, а не на глаз, поблекли у всех, кто тогда был в Амбаре. Из-за убеждений Гарриет и, возможно, родительской усталости поэма особенно хорошо впиталась в ее память. Заново вспыхнувшее журналистское честолюбие тоже внесло свой вклад. Одна из центральных газет предоставила ей площадь для большой статьи, и у нее была миссия.

Дети имели обыкновение просыпаться в разное время. Восьмимесячного младенца она до сих пор кормила грудью. Вдохновленная, «как будто на взводе», она всю ночь писала урывками за кухонным столом, ловя моменты, когда спали все трое. Утром Крис остался дома и взял на себя детей, а она продолжала работать в спальне, низко склонившись над своим ноутбуком на неубранной постели. Закончив, она спустилась вниз, распечатала черновик, покормила грудничка, опять поднялась наверх, чтобы отредактировать текст и добавить в него то, что сообразила задним числом, внесла эти изменения в компьютер, опять распечатала, еще раз пробежалась по страницам с карандашом, внесла — и отправила. Статья в две с половиной тысячи слов была готова за полтора дня. Не прошло и двадцати минут, как редактор откликнулся своим имейлом — довольный, даже в восторге. Это вызвало у Гарриет новый душевный подъем. Должно быть, повлияло и то, что она не выспалась. Она «обняла и расцеловала мужа и исполнила в кухне танец живота, так что Тодд с Джеком вопили и хохотали».

Гарриет понимала: это лучшее, что ей удалось написать за всю жизнь. Вряд ли она знала, что примерно в это время Фрэнсис был уже серьезно болен. Она полагалась на тот словесный портрет, который стал результатом их первой встречи. Октябрьскому вечеру 2014 года она добавила драматизма, сообщив, что гости «едва сдерживали нетерпение»; похоже, что никому, кроме нее, это не запомнилось. Когда великий поэт развернул пергамент и начал читать, все замерли, точно завороженные. Боялись даже вздохнуть. Их мысли больше им не принадлежали. Эти слова, образы, эта неземная музыка беспощадной правды подхватили слушателей и унесли их в волшебный мир грез. Гарриет приняла Фрэнсиса в союзники. Его поэма превратилась в j’accuse[30], брошенное в лицо тем, кто, по ее выражению, «поджаривает природу на медленном огне». Она прославляла любовь — к людям, ко всему живому — и предсказывала ее победу над разрушительными силами, которые слепы к земной красоте и ценят лишь власть и деньги. Amor vincit omnia. Гарриет описала «чудесное мгновенье», когда поэт вручил пергамент своей жене. Но сенсационным зарядом статьи, тем журналистским крючком, на который попались другие газетчики, телеведущие, блогеры и пользователи социальных сетей, были ее заключительные вопросы: где эта поэма и почему спустя три года ее так и не опубликовали? Почему Бланди о ней не говорит? Кто еще ее читал? Уж не пошел ли кто-нибудь на подкуп, чтобы утаить этот шедевр от публики?

Даже если Вивиен