Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

уже стояла в шумной комнате с бокалом вина в руке, беседуя с великим человеком о поэзии. Вблизи он оказался приветливей, чем она ожидала. Она «ломилась в открытый ум». Со стороны Бланди все было так же просто. «Молодая женщина, круглолицая и симпатичная... понимающая поэзию и тонко судящая о ней, вкл. мою... подкупила меня, к месту цитируя мои строки... явно знала, чего хочет, а мне все вокруг надоело, и я сдался».

Они, по выражению Бланди, «недурно провели время» в отеле «Рэндолф». Версия Вивиен звучала теплее, но столь же сдержанно. Она написала о «прекрасном общении» и о том, что ее «покорила беседа». Тактично выждав три дня, он отправил ей дружелюбное послание, в котором выразил надежду «как-нибудь наткнуться на нее снова». Она тоже поблагодарила его после вежливой паузы, упомянув о «хронически больном муже» — в этих словах сквозит не только желание сообщить о своих трудных житейских обстоятельствах, но и намек на свою доступность.

Вернуться к «хедингтонскому небытию» оказалось нелегко. До того дня, когда Рейчел могла снова вырваться из тисков своих собственных проблем, чтобы в очередной раз посидеть с Перси, оставался еще целый месяц. «Хочется выть», — писала Вивиен. Она невольно рявкала на Перси, затем терзалась отвращением к себе и спешила загладить вину. Однажды днем, когда он сидел перед телевизором, она заперла дверь и съездила на такси в местный дом престарелых, где ей устроили краткую ознакомительную экскурсию. Она уложилась в час, и Перси не заметил ее отсутствия. На Вивиен произвели тяжелое впечатление добродушный, но изнуренный персонал, переполненная общая комната, дешевый телевизор, работающий круглые сутки, и «вездесущая вонь дрянной стряпни, которой не удается заглушить иные запахи». Большинство обитателей было в худшем состоянии, чем Перси. Совсем упав духом, она написала Рейчел: «Я никогда не отдам его в такое место». Существовали интернаты и получше — за городом, среди зелени, с прудами, фонтанами, ласкающей слух классической музыкой, но у Вивиен не было денег.

Мы не знаем, что именно предшествовало знаменитому «котсуолдскому побегу». После первого осторожного обмена письмами дело пошло живее. Можно предположить, что стороны провели телефонные переговоры или вновь обменялись письмами, в дальнейшем уничтоженными или утерянными. Мы знаем, что пансионат для лиц, нуждающихся в медицинском уходе, посоветовала Рейчел. Он находился в более приятном месте, за Оксфордской кольцевой в районе Каули. Ни одному из биографов не удалось точно определить, где именно. Но Вивиен отвезла туда Перси на автобусе, устроила его там на пятидневный срок, после чего Фрэнсис забрал ее на такси и они отправились в долгую и дорогую поездку к гостинице, расположенной где-то в южной части Котсуолд-Хилс. Одни полагают, что это был «Лебедь» то ли в Суинбруке, то ли в Байбери, другие стоят за «Ягненка» или «Кораблик» в Берфорде. До наших времен, разумеется, ни одна из них не уцелела, да это и неважно. Важно то, что по прошествии этих пяти дней Фрэнсис принялся сочинять всем известный любовный цикл, опубликованный позже в его сборнике «Пиршество», и что возвращение Вивиен в маленький домик в Хедингтоне далось ей с еще бо́льшим трудом, чем предыдущее.

Позвольте мне повторить. Большинство наших студентов, слушателей курса по истории и литературе, ни капли не интересуются прошлым и безразличны к тем наслоениям художественной прозы и поэзии, из которых складывается наше прекрасное наследие. Они идут в гуманитарии, потому что у них нет способностей к технике и математике. Мы бедные родственники, и нам достается далеко не лучший материал. Наши кабинеты в плачевном состоянии. У многих протекает потолок. Платят нам вдвое меньше, чем нашим коллегам-естественникам. Мы утешаем себя тем, что находимся в более тесном, чем они, контакте с бездонным невежеством молодого поколения, этим духом нашего времени. Но, как отмечает наш декан Торстен Шмидт в своей ежегодной приветственной речи перед новоиспеченными первокурсниками, в их распоряжение поступают огромные горы неисследованного цифрового материала. Каждая песня, каждая ложь, случайная мысль, оперная постановка, угроза расправы, дебош панк-группы — здесь всё, более ста двадцати лет коллективного человеческого сознания, изучай не хочу. И панорама, добавляет он, придерживаясь все тех же альпийских метафор, простирается от микробиологии флоры до горных пиков на линии горизонта.

На этой ранней стадии новички еще настроены скептически. Им не верится, что люди, жившие до Наводнения, всего каких-то сто лет назад, были хоть чуточку похожи на них. Эти древние были темными, бессовестными и агрессивными, и вдобавок плохо соображали. Как заметил один из студентов поумнее, они могли бы найти себе и более полезное занятие, чем копить деньги и затевать войны. За этим брезжит, хотя никогда не высказывается вслух, мнение, что они заслужили те многомиллионные потери, которые понесли по своей вине. Только к середине второго курса большинство наших ребят начинает потихоньку понимать, что взрослые и дети, обитавшие на нашей планете в относительно далеком и очень далеком прошлом, были для себя тогда такими же реальными, как сейчас мы. До тех пор студенты не видят особой разницы между десятым и двадцатым веками, между Тридцатилетней войной и Третьей китайско-американской войной. Или между Марком Антонием и Марк Твеном. Наши юноши и девушки глубоко презирают прошлое за то, что в нем еще не создали тех фармацевтических средств, которые они с таким удовольствием потребляют, хотя никто из них не сумел бы объяснить принципы их действия. Как заметил кто-то еще давным-давно, все мы невинные дети в густом лесу наших умных изобретений.

То, что приводит наших студентов к зачаткам зрелого понимания истории и способности ценить сделанные в прошлом открытия, — это не что иное как детали. Будничная жизнь, к примеру, молодой женщины-врача середины двадцать первого века, рассказанная через ее цифровой трафик в течение недели: доставка детей в садик, борьба с трудноизлечимыми болезнями, общение с капризными пациентами и бестолковыми или одаренными коллегами, низкое жалованье, постоянный стресс, поток новостей о тревожных политических событиях, встречи с подругами, любовь или охлаждение к мужу, оплата счетов, стриминг новой музыки, запись к дантисту, планы на выходные, заказ продуктов — и так далее, картина из бесчисленных мазков разного цвета, как пейзаж Сёра, чьи работы мы показываем и объясняем, — может подтолкнуть даже самого толстокожего из наших студентов к приятию того, что самые огромные промежутки времени не в силах повлиять на человеческую природу. А если заменить эту женщину на восемнадцатилетнюю девчонку с ее вечным душевным сумбуром, огорчениями и восторгами, есть шанс добиться еще большего успеха. Но этот успех не гарантирован. Некоторым студентам не нравится видеть свои собственные отражения. За несколько лет мы провели шесть исследований на конкретных примерах. Четверо из наших объектов были ничем не примечательны, двое снискали глобальную славу в забытой молодежной культуре конца двадцатого века. Объединяло этих людей лишь изобилие следов, сохранивших подробности их повседневного существования. До изобретения Всемирной паутины, а затем электронной почты и социальных сетей даже Сэмюэл Пипс[22] не обрушивал на своих читателей такую лавину рутинных мелочей, с какой нам пришлось справляться при изучении этих шести судеб.

После того как магия деталей срабатывает и прошлое в глазах студентов населяется реальными людьми, у ребят понемногу просыпается интерес и к тому, что эти люди напридумали на бумаге или экране. Позже, в свой черед, еще и к тому, отчего некоторым из них удавалось придумывать лучше, чем другим. Тогда — вырастая из чувства истории при помощи старомодных инструментов сравнения