Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

так ни разу и не прочла свой подарок, даже если так и не развязала тот свиток пергамента, все, что я о ней знаю, подталкивает меня к выводу, что она не уничтожила поэму. Сохранить ее в целости значило как минимум оставить за собой свободу выбора. Что еще важнее, она любила стихи Бланди, «Корона» восхитила ее, хотя и нарушила ее душевное равновесие, и она была не настолько глупа или высокомерна, чтобы отнять у истории право вынести свое суждение. Возможно, ее не слишком радовало, что стихи посвящены ей, но она полагала, что «время нейтрализует эту связь». Она питала страсть к поэзии как таковой и никогда не погубила бы столь капитальный труд ради удовлетворения своих личных прихотей или потому, что разочаровалась в браке. Кроме записей в дневнике, у нас есть ее электронные письма. Она признавалась сестре, что сама мысль о поэме, «один только взгляд на ее зеленую ленточку» вызывает у нее в душе «странное смятение». Через пять дней после чтения она выразилась более спокойно: поэма «прекрасна, но думать о ней тяжело». И неделю спустя, уже о другом: «Нам нужно было решиться на усыновление. Он возражал. Ребенок столкнул бы его с пьедестала».

В начале ноября она отметила в дневнике, что несколько раз ездила в Лондон навестить Питера. «Фрэнсис хочет говорить о своей поэме. Хочет, чтобы его хвалили. Там много замечательного, и некоторые строчки я даже повторяю ему на память, но быть совсем честной не получается, потому что у меня по отношению к ней смешанные чувства. Впрочем, каждый раз он вроде бы уходит довольный, но потом возвращается за новой порцией». Вивиен не считает, что его надо в этом винить. «Он столько в нее вложил! Я понимаю, что должна быть ему благодарна; пожалуй, я и впрямь благодарна». Наверное, ей повезло, что Фрэнсис «сидел у себя в кабинете и стучал по клавишам каждый божий день буквально с утра до вечера». Мы знаем, что тогда он писал свое эссе «Крылья и оковы» о роли формы в поэзии — о том, как она освобождает и стесняет одновременно. В бумагах самого Бланди нет упоминаний о семейных неурядицах. Это было бы не в его духе. Вместо этого он фиксирует облегчение после того, как отпала необходимость соблюдать строгие требования венка сонетов. «Теперь можно побаловаться свободным стихом. Или, говоря откровенно, просто-напросто прозой с рваными строчками».

В дневнике Вивиен есть абзац, на протяжении многих лет привлекавший серьезное внимание ученых. Мы не можем установить, что это — черновик письма, утерянного либо так и не отправленного, или заметка к разговору, который либо состоялся, либо нет.

Я появилась в твоей жизни после лекции как одна из твоих поклонниц. Мне удалось подняться до секретарши, но и только. Я отказалась от своей карьеры по собственной воле. Я готовила тебе еду, писала и отправляла твои письма, стирала твои носки, обсуждала твою работу. Я вошла в твою жизнь. Ты в мою — нет. После твоей поэмы хочется спросить: неужели все это может измениться?

Вивиен задает вопрос, который ставили многие женщины, как и она, вступившие во взрослую жизнь в 1970-е. Она запоздала с ним на сорок лет. «Я университетский преподаватель. По части внутрисемейной борьбы с мужским эго за личное пространство у меня нет никакого опыта. К тому же я от природы домохозяйка, мне нравится наводить порядок!» Несмотря на ее надежды, в их жизни все осталось по-прежнему. Фрэнсис работал, Вивиен читала, возилась в саду и продолжала обслуживать своего мужа. «А какие у меня варианты? — спрашивала она себя. — Поставить его к плите?» Ее поездки в Лондон участились, хотя письменных свидетельств того, что она посещала Питера, у нас нет. В начале декабря она перенесла свою одежду и туалетные принадлежности в гостевую комнату, и по молчаливому согласию они с Фрэнсисом стали спать раздельно. Это устраивало обоих. С возрастом, могла бы она сказать подругам, непрерывный долгий сон становится чем-то вроде романа на стороне. В постели что Вивиен, что Фрэнсису хотелось читать и слушать спозаранку радио в разные часы. Шесть тысяч квадратных футов жилой площади в Амбаре позволяли не мозолить друг другу глаза, и зимой здесь было тепло и уютно. Перебираться в город не имело смысла. В конце дневника Вивиен за 2020 год, ее последнего, есть едва различимые слова «запугал нас четырем», причем у второй «а» в первом слове не хватает хвостика и из-за этого она больше похожа на «о». Некоторые исследователи полагают, что Вивиен вспомнила, как пригласила в гости трех подруг, но Фрэнсис в тот день оказался не в духе. Однако странный падеж третьего слова остается необъяснимым, так же как и обрывочность самой записи. Вдобавок никаких других упоминаний о подобном событии больше нигде не найдено.

Пустая безмятежность их жизни была нарушена в феврале 2016-го внезапным ошеломительным известием об инфаркте и смерти Гарри Киченера. Горестные имейлы, которые Джейн в последующие дни посылала Вивиен из Шотландии, сблизили подруг. В это время архив Гарри находился в Университете высокогорья и островов в Инвернессе и должен был вскоре переехать в его филиал в Форт-Уильяме. Будь у Гарри свой экземпляр «Короны», полученный с разрешения Вивиен и Фрэнсиса, он хранился бы среди всех остальных бумаг. Похоронили Киченера на гленуигском кладбище, а спустя полгода в Оксфорде состоялась поминальная служба. Фрэнсис отказался на нее идти, и Вивиен это рассердило. Он, видите ли, расстроится! Она попыталась его переубедить. Он обязан пойти ради сестры и ради своего зятя, который к тому же был ему близким другом и как никто умел расписывать достоинства его стихов. Но ей пришлось отправиться одной. После службы и речей в Церкви Святой Марии они с Джейн провели вместе два дня. Записей о том, что они обсуждали, нет.

В следующем году, через несколько дней после того, как у Фрэнсиса диагностировали болезнь, от которой ему суждено было умереть, вышла статья Гарриет в «Гардиан». У поэта уже начались боли, и статья привела его в ярость. Агента Бланди и пиарщика издательства завалили письмами: люди просили об интервью и требовали ответов. Где эта прекрасная поэма? Затем появился и тут же завирусился анонимный блог. В нем сообщалось, что один из нефтяных гигантов заплатил Бланди за права на «Корону» сто тысяч долларов, и больше ее никто никогда не увидит. Фрэнсис спросил у Вивиен, не будет ли она возражать против публикации. Та ответила, что будет. Разразился скандал — Вивиен сказала об этом Джейн, но в дневник ничего не записала. Прошло два дня, и она обнаружила, что ящики ее стола перерыты.

Она смолчала.

Поскольку Фрэнсис Бланди не подлил масла в огонь своими интервью или комментариями, через несколько дней ажиотаж схлынул. Рак поджелудочной свел поэта в могилу за три месяца. Еще до постановки диагноза он долго отказывался идти к врачу и сдавать анализы, так что болезнь наверняка точила его уже не один месяц. Вивиен выяснила, что шансы на выздоровление низки. Она была «парализована отчаянием». Когда Фрэнсис стал чахнуть и усыхать у нее на глазах после курса химиотерапии, которую не собирался повторять, он принялся работать еще усерднее и почти ничего не ел. Он охотно встречался с друзьями, включая агента и пиарщика, но не желал видеть в своем доме Гарриет Гейдж. Иногда он проводил некоторое время наедине с племянником Питером. Вивиен взяла себя в руки и отвлекалась тем, что готовила на всех. Фрэнсис смотрел, как едят гости, прихлебывал белое вино и говорил очень мало — только