Аделаида Крестовская. Карты судьбы - Евгения Владимировна Потапова

Но Митрофашка, видимо, был слишком пьян, чтобы заходить в конюшню. Он протопал мимо, бормоча под нос ругательства, и через минуту все стихло.

Я выдохнула. Сидеть в санях до утра? А дальше? Нужно было выбираться, искать ночлег, еду, хоть какую-то работу. Я огляделась. Конюшня была большой, добротной — видно, что хозяин не бедный. Лошади стояли в стойлах, сытые, ухоженные, некоторые косились на меня с подозрением. Одна, гнедая, даже фыркнула, словно спрашивая: «Ты кто такая и что тут делаешь?»

— Тихо, тихо, девочка, — прошептала я, хотя в лошадях разбиралась плохо. В моей прошлой жизни они встречались разве что на картинках да в парках для фотосессий.

Я выбралась из саней, отряхнула платье от сена и прислушалась. Снаружи тихо. Управляющий ушел, Митрофашка уполз, остальные работники, видимо, обедали или еще где-то прятались от начальственных глаз. Я крадучись двинулась к выходу, высунула нос — двор пуст. Телега с сеном так и стояла брошенная, лошадь терпеливо жевала овес из торбы. На дворе сгущались сумерки. Дождь постепенно усиливался.

— Ну и куда я попрусь на ночь глядя? Здесь сухо, относительно тепло, и ночью сюда явно никто не заглянет. Есть правда хочется.

Я с сожалением вспомнила оставленное молоко в той проклятой комнате. Эх, сейчас бы хлебушка да молочка. В животе утробно заурчало, а рот непроизвольно наполнился слюной.

Вернулась в конюшню, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Дождь застучал сильнее, барабаня по крыше, где-то в углу капало в подставленное ведро — кап-кап-кап, будто метроном, отсчитывающий время в этом чужом мире.

— Ладно, — прошептала я, — ночую здесь.

Конюшня и правда была тёплой. Лошади дышали, от них шёл пар, сено пахло летом, хотя на дворе стоял промозглый апрель. Я прошла вглубь, уселась на охапку сена в углу, прижалась спиной к тёплой лошадиной морде, которая вдруг ткнулась мне в плечо.

— Ты чего такая любопытная? — я обернулась. Гнедая кобыла смотрела на меня большим влажным глазом, шевелила губами, явно ожидая угощения. — Нет у меня ничего, прости, подруга. Сама голодная.

Лошадь вздохнула, отвернулась, зашуршала сеном в своей кормушке. Я завидовала ей чёрной завистью — у неё был ужин, а у меня только урчащий живот и мокрое платье, которое противно липло к телу. Я принялась вспоминать, чем там, кроме сена, еще кормят лошадей? Вроде овощами какими-то и овсом. Овощи тут вряд ли завалялись, животные их сами с удовольствием стрескали, а вот овес, может быть, где-то здесь есть.

— Эй, подруга, ты не знаешь, где ваши хозяева хранят овес? — спросила я гнедую и погладила ее по морде.

Она помотала головой.

— Вот и я не знаю, — вздохнула я.

На удивление я неплохо видела в темноте. Раньше, до того, как меня избили, я ночью видела все, как кошка, а потом зрение село, не сильно, но ощутимо. Врач вообще говорил, что я могу ослепнуть, дескать, нерв какой-то поражен, но все обошлось малой кровью, только к ночи я становилась, как слепая курица.

Я побрела в ту сторону, где на стене висела разная конская амуниция. В одной из торб, на дне я нашла горсть овса. Он, конечно, был в пыли, может, даже лошадиных слюнях, но для меня и это было за радость. Я с этой горстью направилась к бочке с водой. На поверхности плавал ковшик. Подхватила его, попила воды, затем промыла, как могла, горсть овса и так его и оставила на дне ковшика с небольшим количеством воды. Надеюсь, он за ночь разбухнет и утром я смогу хоть что-то пожевать.

А теперь надо было как-то устраиваться на ночлег. Я огляделась, нашла старую мешковину, скинула пелерину и промокшее платье, развесила все на санях — авось к утру просохнет. Осталась в нижней сорочке и панталонах, накрылась шалью и закуталась в мешковину, зарылась в сено. Было прохладно, но терпимо. Гораздо лучше, чем под открытым небом.

Лошади фыркали, переступали копытами, иногда всхрапывали во сне. Где-то далеко залаяла собака, потом стихла. Дождь шумел по крыше, убаюкивал. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Эй, барышня, вы чего тут разлеглися?

Я распахнула глаза. Надо мной стоял мальчишка лет десяти, а может двенадцати, вихрастый, чумазый, в огромных сапогах не по размеру и рваном армяке. В руках он держал фонарь, и свет бил мне прямо в лицо, заставляя щуриться. Рядом ржала недовольно какая-то лошадь.

— Ты кто? — спросила я хриплым со сна голосом.

— А ты кто? — парировал мальчишка. — Тут наши лошади, а ты тут лежишь. Ты воровка?

— Какая я тебе воровка, — я села, запахиваясь в мешковину. — Я путница. Заночевала от дождя. Ничего я у вас не украла, не бойся. И если бы решила украсть, то меня бы тут уже не было.

Мальчишка оглядел меня, прищурился, потом посветил фонарём по углам, проверяя, всё ли на месте. Убедился, что сёдла и сбруя висят там же, где и висели, и чуть расслабился.

— А чего в конюшне-то? — спросил он уже спокойнее. — Люди на сеновале ночуют, там теплее. Или в ночлежку ступай, тут недалече.