Аделаида Крестовская. Карты судьбы - Евгения Владимировна Потапова
В дверь забарабанили сильнее.
— Открывайте, или выломаем!
Я лихорадочно заметалась. Затем встала в середине комнаты, вдохнула, выдохнула, сдернула с вешалки подобие пелерины из тонкого драпа. Под ним обнаружилась ажурная шаль. Я быстро повязала ее на себя, затянув на спине узлом. Сверху накинула пелерину, а за спину мешок с чужим добром. Все равно он уже покойнице не понадобится. Жаль, нельзя прихватить с собой огромное зеркало в полный рост. Я бы и его уперла — зачетная вещица.
Пока я собиралась, все это время кто-то тарабанил в дверь и орал, угрожая выломать дверь.
— Не надо ничего ломать, — кричала какая-то баба с той стороны, вероятнее всего хозяйка дома.
Окно — единственный выход. Я подбежала, распахнула створки. Внизу булыжная мостовая, метров шесть, а может и больше. Я переломаю все себе ноги, а это не двадцать первый век, может и не зажить. Выглянула, сбоку находилась непонятная лепнина, никогда не разбиралась в архитектуре. Под окнами имелся выступ. Надеюсь, он меня выдержит. Перекинула ногу через подоконник, зацепилась подолом за торчащий гвоздь, рванула — ткань затрещала, но я высвободилась.
Последний раз обернулась и увидала, что у девицы на груди сидит какая-то огромная крыса величиной с собаку. Она на меня пялилась желтыми глазками, поводила маленьким носиком. На голове у крысы красовались маленькие рожки. Затем это существо показало мне неприличный знак и исчезло.
От такого видения я чуть не свалилась с уступа. Однако собрала всю себя в кулак, сосредоточилась и аккуратно прошла по уступу до непонятной налепленной фигне. Затем перелезла через нее и увидала водосточную трубу. Надо было до нее добраться, а потом спрыгнуть вниз.
Я услышала из открытого окна, как дверь затрещала под ударами.
Издалека послышалось ржание коня. По дороге ехала телега с сеном. Подождала, когда она приблизится, и оттолкнулась от стены, как делала это когда-то в детстве в бассейне. Если я оказалась здесь, в этом времени, значит, я для чего-то понадобилась Мирозданию, и оно не даст мне бездарно погибнуть или переломать ноги. Я, бултыхая ногами, приземлилась в повозку. По всем законам физики и не физики должна была что-нибудь сломать, но этого не случилось. Возница даже не почувствовал, что к нему кто-то плюхнулся в телегу, а продолжил свой дальнейший путь, наверно, был пьян.
Сняла со спины мешок, улеглась и положила его на грудь. Ехала и смотрела на серое мрачное Питерское небо. Сверху накрапывала мелкая морось. Я выжила пять лет тому назад, я выживу и в проклятом девятнадцатом веке. Потому что умирать я не собиралась. Ни тогда, ни сейчас, ни через сто лет.
Пы.сы. Ошибки в тексте допущены намеренно. Автор всё осуждает и ничего не рекомендует.
Глава 5 Конюшня
Постепенно я задремала, даже не задумываясь, куда меня везет повозка. Да и какая разница, все равно мне идти было некуда, а прятаться в подворотнях не особо хотелось, мало ли кого еще там встречу. Из сна меня вырвала чья-то брань.
— Митрофашка, оглоед окоянный, ты чего сено опять бросил во дворе! Оно денег стоит, а ты его так кинул. Отсыреет, сгниет, господские лошади исдохнут! Я тогда тебя выпорю при всем честном народе. Приволоку на главную площадь, сыму портки с тебя и буду пороть на потеху всему честному народу. Пьянь такая, небось, опять к рюмке по дороге приложился! Пьянь! Забулдыга! Питух! — орал мужской голос, периодически срываясь на фальцет.
— Так, надо валить, — подумала я. — Что-то не хочется, чтобы меня какой-то Митрофашка проткнул вилами в бок, когда будет сено выгружать.
Где-то вдалеке послышалось невнятное оправдательное бормотание. Вероятнее всего, возница брел в мою сторону.
Я чуть сдвинулась в сторону и выглянула из телеги. С правой стороны от меня находилась конюшня. Перевалилась через край, пригнулась и рванула в помещение.
В конюшне пахло лошадьми, сеном и навозом — привычный запах для девятнадцатого века, меня он вообще не раздражал, мне нравилось, как пахнут лошади. Я забилась в дальний угол, за огромные сани, перевернутые вверх полозьями, и затаилась. Платье было мокрым от мороси. Вот надо же, как меня вырубило-то, даже гадкая погодка не помешала. Еще бы я не уснула — в последние несколько лет после нападения я вообще плохо спала, меня мучали не только боли, но и бессонница.
Снаружи продолжалась перебранка. Митрофашка, судя по голосу, мужик лет сорока, пьяный в стельку, мычал что-то невразумительное в свое оправдание, а начальственный голос — видимо, управляющий или приказчик — крыл его матом с таким смаком, что я заслушалась. Некоторые выражения я даже не сразу понимала, настолько они были старомодными, но смысл улавливала: Митрофашке сегодня крупно не повезло.
— …Я тя, сукина сына, на конюшне запру! — орал управляющий. — Взашей выгоню, без жалованья! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Барин, барин, простите, — заныл Митрофашка. — Я больше не буду, ей-богу, не буду! Бес попутал!
— Бес! У меня все бесом отговариваются! А ну пошел вон с глаз моих, чтобы к вечеру и духу твоего не было!
Я прижалась к саням сильнее. Шаги приближались. Митрофашка, судя по звукам, побрел куда-то в сторону конюшни. Я замерла, стараясь даже не дышать. Если он сейчас зайдет сюда, увидит меня — и что тогда? Баба в чужой конюшне, в рваном платье, без документов… Сдаст управляющему, а тот в полицию