Аделаида Крестовская. Карты судьбы - Евгения Владимировна Потапова

Глянув на кур, решила посетить еще и курятник. Может, судьба не станет от меня отворачиваться и подбросит мне пару яиц. Как только я заглянула туда, так эти глупые птицы устроили такой переполох, словно к ним лиса забрела, а не человек зашел. Но мне все же повезло — в одном из гнезд я заприметила яйцо. Быстро рванула к нему, схватила и выскочила из курятника, пока на шум никто не прибежал.

Долго разгуливать не стала, а кинулась в ту сторону, где мне казалось, должен был быть выход из усадьбы. С одной стороны, хотелось найти укромное место, чтобы натянуть на себя все приобретенное нечестным трудом барахло и выпить яйцо, а с другой — надо было валить из этого места, пока не хватились белья.

Я бежала, прижимая к груди ворованное добро, и чувствовала себя так, словно играла в фильме про выживание. Только тогда, в своей прошлой жизни, мне нужно было быстро покинуть место игры, а теперь я воровала чулки и кальсоны с чужой веревки. Прогресс, ничего не скажешь.

По еле видимой тропке среди грязи и бугорков стаявшего снега я выскочила в запущенный парк. Остановилась, оглянулась, но выход так и не обнаружила. Погони за мной тоже не наблюдалось, и никто не кричал: «Держи вора!». Я быстрым шагом направилась вглубь парка, ища подходящее место, где можно было бы перекусить, переодеться и привести мысли в чувства.

Вдалеке показалось какое-то старое покосившееся здание — маленькая заброшенная деревянная часовенка. Я направилась в ту сторону, огибая лужи и остатки почерневшего снега. Апрель в Питере — время самое пакостное: то дождь, то снег, то слякоть под ногами такая, что сапоги утопают по щиколотку. А у меня, напомню, старые чужие ботинки, которые, может быть, и видели лучшие времена, но это было давно и неправда.

Часовенка была старой, почерневшей от времени, с покосившимся крестом и забитыми досками окнами. Видно, что не действует уже давно — новую каменную построили, а эту забросили. Я обошла ее кругом, нашла дверь сбоку — не заперто, только покосилась на петлях. Надавила плечом, вошла.

Внутри пахло сыростью, мышами и ладаном — странная смесь, от которой защипало в носу. Свет едва пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, но глаза быстро привыкли к полумраку. В углу стоял старый аналой без покрывала, на стенах кое-где виднелись остатки росписи — лики святых, почти стертые временем и сыростью. Иконостас был пуст, иконы, видно, растащили или забрали. Но главное — здесь было сухо и относительно чисто, если не считать мышиного помета в углах, пыли и паутины в углах.

Я прошла вглубь, за алтарную преграду. Там нашлась деревянная скамья, на которую я тут же опустилась, разложив добычу. Руки немного дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого адреналина.

— Так, — сказала я вслух, чтобы успокоиться, — давай по порядку.

Воздух в часовне был холодным, но не ледяным — стены держали тепло. Я задрала платье, натянула шерстяные чулки грубой вязки и попыталась при помощи каких-то непонятных ленточек прицепить их к панталонам.

— Лядская конструкция, — выругалась я. — Мало того, что в этом веке бабы бесправные, так еще у них пыточная одежда.

Помучившись немного, плюнула и быстро натянула на всю эту конструкцию ворованные кальсоны — мужские, с длинными штанинами и смешной вязаной резинкой внизу, хорошо, что не с завязками. Они пришлись мне впору, видать, носил их кто-то маленького росточка. Поверх платья — черную юбку, которую затянула поясом.

— Графиня, — усмехнулась я, оглядывая себя. — Прямо светская львица. Зато мне тепло, да и ботинки стали впору, и теперь не буду их ловить при каждом движении.

Осталось яйцо. Я огляделась в поисках чего-то острого, нашла гвоздь, торчащий из стены, аккуратно разбила скорлупу, выпила залпом, морщась от противной слизистой текстуры. Желток был ярким, почти оранжевым — деревенское, настоящее. На секунду мне показалось, что я снова чувствую вкус жизни.

— Завтрак подан, — пробормотала я, вытирая рот рукой. — А теперь подумаем.

Я сидела на скамье, кутаясь в шаль и пелерину, и пыталась систематизировать происходящее. Итак, я в 1884 году. В своем теле, и это радует. В карманах ни копейки, документов нет, знакомых нет. В городе меня, возможно, ищет полиция по делу о самоубийстве или даже убийстве — кто знает, как там квалифицируют смерть той девушки. В усадьбе, откуда я только что сбежала, скоро хватятся белья и, чего доброго, пошлют искать воришку.

— И что делать? — спросила я пустоту. — Куда податься?

Вариантов было немного. Можно попытаться устроиться на работу — горничной, кухаркой, прачкой. Но без документов и рекомендаций возьмут разве что в самый грязный трактир, где хозяевам плевать на законы. Можно попытаться добраться до вокзала и уехать куда-нибудь в провинцию зайцем, но риск велик — поймают, сдадут в полицию. Да и что я там буду делать в провинции? Опять идти в услужение? И снова все упиралось в документы. А можно вернуться к своей профессии. Но было одно но — у меня не было карт, и я не знала, смогу ли я кого-нибудь ввести в состояние гипноза или нет. Вдруг эта способность у меня пропала.

— Не попробуешь, не узнаешь, — пробормотала я.

Но гадать в девятнадцатом веке — это не то же самое, что разводить лохов в метро. Здесь за это могут и в участок отправить, и на каторгу, или в психушку какую. Хотя если найти правильных клиентов, правильную аудиторию…