Мама для двойняшек. (не)случайная ошибка - Оксана Барских

Отвечаю ему той же монетой, не сводя взгляда с его наглого лица.

Воцаряется тишина. Мы оба молчим. За нас говорят наши скрещенные взгляды и горящие в них эмоции.

Не знаю, на что я надеялась, может, на его благородство, или на то, что он поймет меня, но этого ожидаемо не происходит. Люди не меняются.

– Вот такие у тебя представления о богатых людях? Сердца нет, вместо него лишь толстый кошелек? – цедит он, зацепившись лишь за эту фразу, словно его это задевает.

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как болят скулы, но назад пути нет. Если идти, то до конца.

– А что, правда глаза колет? Связались с моим мужем-мерзавцем, провернули с ним аферу с одной моей дочерью, а теперь и вторую так легко отнять хотите? Я жертва в этой ситуации, а вы еще смеете обвинять меня, что я просто набиваю себе цену!

Я не хотела показывать слабость, но скандал набирает обороты, обстановка накаляется, и я не выдерживаю, всхлипываю.

– Я мать, но даже не знаю, как зовут мою вторую крошку, о которой узнала только вчера. Ни разу ее не видела! Как она там, не плохо ли ей, не обижают ли ее ваши няньки бесчувственные, не обделяют ли лаской! Ничего не знаю! А вам лишь бы ценник на человека навешать и растоптать его, чтобы не мешался под ногами! – кричу я и бью себя по груди в области сердца. Перед глазами туман из слез, но мне уже всё равно, какой я выгляжу в чужих глазах.

Мое сердце разрывается от боли и тоски, что я ничего не могу сейчас сделать.

Истерика накрывает неожиданно и быстро. Губы дрожат, а слез становится всё больше. Спешу их вытереть, пока не расклеилась окончательно.

Хватаю в руки сумку и хочу уже выскочить из конференц-зала, не собираясь больше унижаться перед этим холодным равнодушным бизнесменом, как он вдруг всех выгоняет, явно не желая меня отпускать.

Может, для того, чтобы поговорить наедине и сломать меня, как он это явно умеет, раз уже сумел подняться так высоко в мире жестокого бизнеса среди акул и других хищников.

– Все вон пошли. Быстро! – рявкает он, когда юристы мешкают.

Я же пользуюсь этой заминкой и стараюсь привести растрепанные чувства в порядок, чтобы быть готовой отразить любой его словесный удар. Вот только ему удается меня удивить. И если ему кажется, что неприятно, то я наоборот чувствую, как в моей душе разгорается надежда.

– Говоришь, ты такая любящая мать? Страдаешь от того, что отняли у тебя второго ребенка? – как мне кажется, издевательски произносит он, но мне становится всё равно на его отвратительный характер, когда я слышу имя своей дочери. – Неужели так горишь желанием увидеть мою Карину? Неужели думаешь, что сможешь обмануть меня и изобразить любовь к моему ребенку, когда даже ее родная мать отказалась от нее и сбежала?!

Вот она. Та самая рана, в которой застряла заноза, усугубляющая его и без того тяжелый характер.

– Я родная мать Карины! Я! – кричу я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

– Не нужно этих пустых слов, – хмыкает холодно Юдин и упирается кулаками в стол. – Ты делом докажи, что не врешь. Ну же! Хватит смелости поехать ко мне и встретиться лицом к лицу с той, кого бросила за жалкие бумажки, а теперь нагло делаешь вид, что ни причем?

Сердце тут же отзывается на имя моей второй крошки. Сжимается так сильно, что дышать становится невозможно и во рту пересыхает, не давая сказать хоть что-нибудь.

Карина…

Мою вторую дочь зовут Карина!

– Я за своим ребенком хоть на край света сорвусь, – наплевав на то, как дерет сухое горло, отвечаю уверенно и прожигаю взглядом Юдина, словно пытаюсь его испепелить. Но молчу, надеясь, что его возмущения правдивы, и он не заберет свои слова, а даст мне увидеть дочь, с которой нас разлучили. Жестоко. Безжалостно. Ради денег.

На удивление, Юдин сначала молчит. Выпрямляется, а затем ухмыляется, словно заранее раскусил меня.

– Учти, Валерия Дмитриевна, – прищуривается он и произносит жестко. – Я на раз-два раскусываю лжецов и жуликов. Даже не пытайся изображать ту, кого из себя не представляешь. Пожалеешь.

Он говорит со мной с такой неприязнью в глазах, что я сжимаю кулаки и моментально забываю о вежливой манере разговора. Раз он со мной на ты, то и я с ним церемониться не буду.

Я поджимаю губы и тщательно скрываю, что его предложение, обоснованное гневом, вызывает у меня неподдельную радость.

– Поехали, Юдин, если ты, конечно, хозяин своего слова, – прищурившись, провокационно говорю я и вздергиваю подбородок.

Молчу про то, что без дочери уже не уеду. Что-нибудь придумаю, но не оставлю ее этому бездушному человеку, возомнившему себя богом.

– Жди на парковке, – холодное бросает он и первым выходит из конференц-зала.

Я же смотрю ему вслед и сжимаю челюсти, сдерживая себя от тяги вцепиться в Юдина зубами. Чертов толстосум. Еще пожалеет, что связался с такой, как я! Обе мои дочери будут со мной. Клянусь.

Юдин живет в частном элитном поселке с охраной и КПП, так что когда мы проезжаем мимо блок-поста, я стараюсь не подавать вида, что удивлена. Конечно, я понимала, что такой состоятельный человек, как Матвей Юдин, не будет жить в хрущевке или панельном доме, но при виде трехэтажных помпезных домов мне становится не по себе.

Слишком разителен контраст между моей жизнью и той, к которой привык этот мужчина. И моя дочь…

Всё оставшееся время я думаю о моей девочке, которой уже исполнилось полтора года, а она меня даже не знает. Никогда не чувствовала моего тепла. Ласки. Объятий.

В сердце колет от чувства несправедливости и тоски, что я ничего не могу исправить, ведь это вообще никому неподвластно.

Я гадаю, похожа ли она как две капли воды на мою Диану, или немного отличается. Немного ерзаю на переднем сиденье, в нетерпении вглядываясь в каждый дом, мимо которого мы проезжаем. Но мы всё едем и едем, мое дыхание учащается, и я начинаю теребить