Другая женщина. Она хочет забрать мою семью - Оксана Барских

Кто вообще будет так делать?

Но вдруг… Вдруг она решила запустить цепочку?

Сначала отправила якобы случайное фото своих обнаженных телес. Потом послала мне это жуткое платье. Далее, на самом корпоративе, липла к Марку, называла нас семьей. И вот финальный аккорд — мой позор в сети. Могла ли Элеонора Гольдберг расчетливо провести против меня шахматную партию?

Или я надумываю себе?

Пока я размышляю, что длится для окружающих в течение нескольких секунд, Марк и его мать рассматривают фотографии и читают статьи. Он нервно передергивает плечами и убеждает ее, что ничего страшного не произошло и панику наводить не стоит.

— Панику? Но Марк! Это платье…

— Мама, — пресекает он ее, подходя ко мне и обнимая, — Вика и так расстроена. Не стоит добавлять критику. Об этих фото скоро все забудут. И не думаешь ли ты, что нашу репутацию так легко разрушить всего лишь неудачным платьем? Давайте уже сменим тему. Со всеми этими делами я нормально не отметил день рождения Марты. В субботу мы хотим сходить куда-нибудь.

— Ах, да! Я же привезла подарки! — всполошившись, свекровь отвлекается от неприятной темы и, попросив извинения, уходит куда-то, я же поворачиваюсь к Марку.

— Так все-таки неудачное платье? — упрекаю его, он досадливо морщится.

— Мы снова будем это обсуждать? — непонимающе хмурится. — Я не спал всю ночь, заехал за матерью в аэропорт, у меня мозги набекрень несколько недель, и тут еще это…

— Просто признай, что оно неудачное, что я тебя опозорила, — шепчу надломленным голосом, кусая губы, не зная, как сдержать подступающие слезы. — Что теперь будет?

— В смысле что будет? Вик, хватит. Я непонятно говорю? Ничего страшного не случилось. Платье и платье. Все забудут о нем, и ты забудь. Разве это такая проблема?

— Для меня проблема, Марк, — сиплю, — еще какая проблема. Ты знаешь, как долго я боролась с лишним весом. Я выбрала себе отличное, скромное платье, по дресс-коду. И ни за что бы не надела ту золотую мерзость, если бы твоя Элеонора не подставила меня. Она специально прислала его, подписалась твоим именем, а потом подговорила фотографа снять меня с неудачного ракурса.

— Ты сейчас серьезно? — Марк смотрит на меня как на сумасшедшую. — У тебя паранойя? Я же сказал, что у нас ничего нет с Норой! А то, как вышло с платьем, досадная случайность, не более!

— То была бы случайность, если бы она не подписалась тобой! Зачем она это сделала, по-твоему? — уточняю, вопросительно подняв брови.

— Да откуда я знаю? — психует он. — Возможно, в Швейцарии приняты такие любезности.

— Да? А что еще там принято? Целовать коллег в щечку и называть семьей? — выпаливаю я, не в силах остановиться, потому что меня распирает от злости.

Тяжелый взгляд Марка придавливает меня к полу, и я вижу, как он злится, но я злюсь не меньше.

— Я попрошу ее больше так не делать, если тебе неприятно, — замечает сердито, и от его слов меня коробит еще больше.

— Значит, мне неприятно⁈ А тебе, выходит, еще как приятно⁈ — укалываю словами.

Марк морщится, как будто у него заболели все зубы разом.

— Ты никогда не была пилой, Вик. Что с тобой случилось? Цепляешься к каждому слову. Как бы там ни было, с моей стороны к ней нет ничего личного.

— Зато это есть с ее стороны! Для нее это в порядке вещей, а учитывая, что у нее есть любовник, которого она не стесняется, то у меня точно есть повод для ревности, не находишь?

— Вик… Послушай, я тебе верен. С Норой мы коллеги. Как тебе еще объяснить?

Он проговаривает каждое слово четко, взгляд ясный, и вроде я должна верить, но что-то всё равно скрыто под ровной поверхностью, как бугорки под плотно натянутой тканью. Их всё равно видно и они портят идеальную картинку.

— Не надо мне ничего объяснять, — говорю устало, чувствуя, что все мои силы на данный момент иссякли.

— Вы почему ругаетесь при ребенке? — вдруг слышу я голос свекрови и резко оборачиваюсь, в проходе стоит сонная Марта, которая, видимо, проснулась от наших голосов, она смотрит на нас широко распахнутыми глазами, и ощущение, что она в ужасе.

— Что такое, солнышко? — спрашиваю у нее, затолкав в себя все свои переживания.

— Вы тоже разведетесь, как родители Леры⁈ — выдавливает из себя наша дочь.

— Вы тоже разведетесь, как родители Леры⁈ — выдавливает из себя наша дочь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но сперва смотрю на Марка, который нервно проводит пятерней по волосам, его кадык дергается, а губы напряженно сжаты.

— С чего ты взяла? Ничего такого! — спешу успокоить малышку, свекровь же недовольно учит жизни:

— Потому что нельзя ругаться при ребенке. Она хоть и маленькая, но всё запоминает и мотает на ус. Уже решила, что вы разводитесь.

— Мама? — снова жалобно спрашивает Марта, и мое сердце начинает биться рвано от вида ее мокрых глаз и выпяченной нижней губы. Она так делает всякий раз, когда готова разреветься так сильно, что ее уже не успокоить. Пока не наплачется, хоть что делай, хоть на голове стой, но на нее никакие увещевания и обещания не подействуют.

— Мы с папой не разводимся, солнышко, и мы не родители Леры. Просто мы с папой поспорили слишком громко, но на этом всё.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с дочкой на одном уровне, и хоть морщиться в преддверии плача она перестает, всё равно неверяще посматривает то на меня, то на отца, который хмуро посматривает на мать за ее вмешательство.

В юридических тонкостях Марк, может, и отлично разбирается, но в детской психологии мало что смыслит, так что я незаметно для глаза Марты дергаю его сильно за штанину, намекая, чтобы присел и не отсвечивал своей мрачной физиономией.

— Точно-точно? Вы не ругались, как сказала бабуля? — с подозрением произносит Марта и прищуривается.

Я уже вижу, что слезопоток остановился и буря миновала, но не возражаю, когда Марк опускается, чтобы дочери не пришлось сильно задирать голову.

— Не ругались, мартышка, — ласково, как он умеет, обращается к ней Марк и