Герой поневоле - Николай Бирюздин

Первый вопрос я знал, и он был не про имя и не про девочку. Он был про «ж. с.» и про Л. М. Из пяти позиций вещи четыре закрывались: камень — мой, жила — моя, кость — у старика в белом стекле, окалина — у любого серебряника. Пятая, «ж. с.», не закрывалась ничем, а без пятой не работала четвёртая.

Может быть, оно лежало в шести строках на последнем листе, которого я не прочёл. Может быть, нет. Утром — старик и шарики. Свечу я возьму пятую.

— Три, — сказал Тележников, не поворачиваясь от горна. — У середины. Как в усадьбе.

Было четыре минуты седьмого, и он спрашивал не меня, а дощечку. Она лежала на его верстаке, развёрнутая, канавкой вверх, и он тронул ногтем средний шарик, тот, что сидел дальше двух других. Софья у дальней стены вытирала банки. Я стоял в дверях с книгами под мышкой и понимал, что вопроса не будет, — он его уже задал в то утро, когда я принёс дощечку на запись, и с тех пор ждал, что я отвечу сам.

— Четыре минуты, — сказал я. — На четвёртой мигнула, налилась и погасла. Шарики — потому что камень давал ровно, и жила уставала там, где ей положено уставать. У середины. Как в усадьбе, как на экзамене. Сплошной нитью она пошла только на «с отдачей», а тот бил, не лил.

— Это вы сами?

— Это я сложил. — Ложью это не было: я и вправду складывал, просто не один.

Он повернулся. Очки сидели на лбу, фартук был прожжён в третьем месте, свежем: за эти дни он успел ещё раз потянуться к горну не с той стороны.

— Сложил, — повторил он. — Ну, положим. А положено ей уставать у середины, потому что…

— Потому что жила тянется с обоих концов сразу — от камня и от кости — и в середине ей тянуть не за что. Она там висит. Висящее и горит первым.

— Кто вам это сказал?

— Никто. Так в моей прошлой… — Я поправился на ходу. — Так на верёвке: обвисает посередине, там и перетирается.

Он посмотрел на меня поверх пустого места, где должны были быть очки, и по этому взгляду было ясно: «на верёвке» его устраивает больше, чем устроило бы «в пятой таблице».

— В тетрадь, — сказал он. — Против третьего испытания. Своими словами, без верёвки.

Я записал. Пока писал, решил, что сейчас — потому что он был в том расположении, в каком бывал раз в неделю, и потому что в дверях я стоял с книгами, а не с прошением.

— Бронислав Аркадьевич. Мне нужна кость «сопротивление удару». Из отбраковки, крошка. Под запись.

— Для чего?

— Для сличения. Как она горит при толчковом камне.

Он не спросил, зачем мне сличать щитовую кость с толчковым камнем, если светильник на ней не собирают. Он снял очки со лба, надел, посмотрел на меня через них и снял снова.

— Крошку, — сказал он. — Из зелёного. Целую — нет. Целая «удар» идёт под герб, и мне её выдают по описи, штучно, для второго курса, и второй курс расписывается за каждый кусок. Крошки в описи нет. — Он отвернулся к горну. — Софья, покажи ему. И пусть пишет «для чего» так же длинно, как в прошлый раз. Мне понравилось.

Софья поставила банку и пошла к зелёному стеллажу, не глядя в мою сторону. По пути она сняла с гвоздя клеёнчатую тетрадь.

Крошка «удар» лежала в бумажке на нижней полке, за банками, — серая, тяжелее костяной «свет» на вид, с зернистым сколом. Софья положила бумажку на верстак и тетрадь рядом, раскрытую на моей странице, и держала палец на графе «для чего», пока я писал. Я написал: «для сличения — как горит при толчковом камне у выхода, обратной стороной». Последние два слова она прочла и убрала палец.

— Он спросит, зачем обратной, — сказала она, не повышая голоса; горн шумел, и до старика не доходило. — Не сегодня. Через неделю, когда перечитает тетрадь.

— К тому времени я буду знать, что ответить.

— К тому времени, — повторила она, как месяц назад повторила «через месяц», и понесла тетрадь обратно на гвоздь.

* * *

«Об унимающем и о том, где его класть» в полном издании занимало полтора листа, как я и насчитал по оглавлению. Первую половину листа я прочёл за минуту — она повторяла четыре правила Тележникова, только длиннее и с ятями. Класть при жиле на выходе, у кости; в середину не класть; на камень не класть. Дальше начиналось то, чего в моих «Началах» не было вовсе, и я замедлился.

Составы, писал автор, суть достояние цехов и здесь не приводятся, ибо всякий цех бережёт свой. Общее для всех унимающих он всё-таки назвал. Основа минеральная, вяжущее восковое и малая доля реагента животного — от зверя, имеющего оттенок, — без коей основа не держит, а лишь пачкает жилу. Реагент сей есть железа, и берётся свежею; сушёная теряет оттенок вполне.

Я прочёл это дважды, и на втором разе «ж.» встало на место. Не жила. Железа. Константин писал для себя, и у себя он, стало быть, «ж.» с «ж.» не путал, потому что знал, что в унимающем жиле делать нечего; а я полгода читал по-своему, и половина листов пакета теперь требовала перечитать. Это была не беда. Это была работа, и я записал её на завтра.

«Свежее» тоже встало. И «осеннее». И «иного не брать».

Дальше автор объяснял, отчего унимающее не стоит в лавках и не возится купцами. Железа со свежим оттенком живёт две недели, много три, и потому получают её в срок, к сборке, от охотничьих контор тех родов, коим дана привилегия на зверя с оттенком; посторонним конторы не отпускают, да и отпустить не могут, ибо каждая железа приходит с описью и описью же уходит. Автор писал об этом ровно, как о погоде. Я перечитал «посторонним не отпускают» и подумал, что двадцать два года назад человек в имении, которого больше нет, тоже был посторонним — и всё-таки брал у Л. М. осеннее, свежее, иного не беря.

Библиотекарь за конторкой перевернул страницу своей книги. За окнами в саду сгребали листья; скребли по дорожке, по камню, и звук был тот же, что в усадьбе, где дорожки тоже мели по утрам. Я закрыл «Начала», отодвинул их и достал из сюртука лист, сложенный вчетверо, — не старую ведомость, новую, заведённую