Герой поневоле - Николай Бирюздин

class="p1">Константин Воротынский писал для себя. Он и здесь сокращал — «к.», «кст.», «ж.», «ун.» — только теперь я знал, что «к.» — камень, «кст.» — кость, а «ж.» — жила, потому что сорок шесть ярлыков на стеллаже старика и двадцать вычитанных листов пакета лежали у меня в голове рядом. Первые два листа он занял тем, что не вышло. Я такие списки в прошлой жизни составлял сам и знал, чего они стоят: каждая строка — это партия, которую взяли, оплатили и списали.

«Свинец — не годится. Плавит жилу прежде, чем уймёт».

«Соль каменная — не годится. Гасит всё, и свет тоже».

«Кст. толчёная, любого сорта — глотает. Жила цела, выхода нет».

Строк было девятнадцать. Против некоторых стояло «трижды», против одной — «дом». Я не понял, что значит «дом», и не стал понимать: свеча шла, а я ещё не дошёл до того, ради чего он всё это писал.

Дошёл на третьем листе.

Против «ун.» стояло «держит», и дальше шёл состав: окалина серебряная — три части, тереть до пыли; «ж. с.» — часть, свежее, от Л. М., осеннее, иного не брать; замешать на белом воске. Класть при жиле на выходе, у кости; в середине не держит, проверено трижды. Держало девять раз на одной жиле, на десятый ушла.

Я перечитал это трижды, как перечитывают строку в ведомости, которую до сих пор заполняли словом «нет».

Девять раз. На одной жиле. Всё, что я собрал за полгода, работало один раз и спекалось, и я привык к этому, как привыкают к тому, что керосин только в кабинете. А у него держало девять. Двадцать два года назад, в имении, которого больше нет, человек, который искал не там и нашёл вот это, — записал состав буквами, которых никто не прочтёт, и положил в пакет с надписью «не читая».

«Ж. с.» я не знал: на ярлыках старика такого не стояло, я помнил все сорок шесть, и на двадцати вычитанных листах не стояло тоже. «Л. М.» были инициалы поставщика, и кто такой Л. М., где он и жив ли он через двадцать два года, каша не говорила. Она дала мне одну позицию. Одну, ровно по правилу, которое я вывел ещё над ярлыками: каждый кусок этого пакета стоил работы и давал одну строку. Сегодняшняя строка была четвёртая в моей ведомости — та, против которой полгода стояло «состав неизвестен».

Я посмотрел на остальные три листа. Два были плотные, исписанные до края, и в них по первой же строке пошли «склянка» и «перелив» — то, ради чего он жил и что его убило, если верить деду. Третий, последний, был короткий, в шесть строк, и почерк на нём съезжал к краю сильнее обычного.

Свеча стояла в четверть. Я убрал листы в клеёнку, все шесть, и увязал бечеву по своим узлам. Читать остальные я буду, когда будет вторая свеча и когда руки дойдут — не потому, что страшно. Потому что три листа за ночь — это перебор для человека, которому днём отвечать старику про шарики.

Деду — первому. Я это помнил. Письмо будет в две строки, как его собственное, и первую я уже знал: каша распалась. Вторую — «одна позиция, подробности при встрече» — я ещё покручу, потому что «подробности» в письме, которое идёт через почтовую контору с гербом, звучали лишним словом. Писать «одна позиция» человеку, который держал этот пакет двадцать два года, было немного, но он сам сказал: не разберёшь — молчи. Я разобрал.

* * *

Свечу я задул и лёг, и в темноте ведомость с пятью позициями, которую я весь вечер не пускал в голову, легла сама, поверх ключа в углу черновика.

Замок на двери. Хорошо. Замок — это то, что стоит. Но у замка, если он не дурак, есть и то, чем он кусает, когда на него давят ломом. Глава магов сказал: можете драться ею, если сложите такую, которой дерутся. До сегодняшнего вечера это была фраза. Сегодня в сундуке лежал состав, который держал девять раз, и лежал камень номер тридцать один, который бил, а не лил, и про который Теодор месяц назад сказал, что с толчковым камнем ничего длиннее света не собирают, пока нет унимающего.

Унимающего не было, был состав, а между составом и вещью лежали «ж. с.» и «Л. М.», и я не знал ни того ни другого. Но графа перестала быть пустой, а с заполненной графой я умел работать.

Замок на сундуке был усадебный, с дужкой в палец толщиной, и кусаться не умел — его и сбили бы одним ударом, если бы знали, что внутри. Я лежал и смотрел в потолок, туда, где он был, и думал не о нём.

Не дощечка. Не учебная сборка на гвозде у старика, с ярлыком и записью в клеёнчатую тетрадь. Вещь, которую собирают не для отчёта. И не в тетради — в тетрадь у старика заглядывают все, кому не лень, а дед сказал «для всех, включая Мстислава», и я это принял, оба пункта. Я решил это без торжества, как решают взять партию, на которую нет бюджета, потому что без неё встанет линия. Бюджета на «ж. с.» у меня не было тоже. Это уже было моё дело.

Полоса от фонаря лежала на потолке. Я шагнул назад.

* * *

— Расстояние, — сказал Теодор.

— Сегодня не было принца.

— Сегодня был стол и человек, который говорил два часа. — Он стоял у стены, где стоял всегда. — Сколько между вами было?

— Стол. Шага два с половиной. Он вставал трижды. Ходил к окну.

— Два с половиной. Запомни и это. — Поля шляпы качнулись. — Я слышал всё. От архивариуса до «не просите». Теперь скажи, что ты сложил.

Вот оно. Он слышал всё — всё, что говорил глава магов, — и спрашивал не «что было», а «что сложил». Впервые за полгода я знал вещь раньше, чем он объявил, что её можно знать, и он это тоже знал, и потому спрашивал не о вещи. О том, что я с ней сделаю.

— Сложил четыре позиции и одну без подтверждения, — сказал я. — Про позиции вы слышали. Из них следует одно: я собираю вещь. Не свет. То, чем дерутся.

— Так, — сказал Теодор.

Он сказал это сразу, без своих пауз, и отступил от стены на первый из трёх шагов.

— Камень у тебя есть. Толчковый, тридцать первый. Жила есть, брак волочения, годится.