Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вступать в партию Вадим не хотел. Понимал это твёрдо, с первой секунды.
Он знал, чем кончаются такие истории. Знал, что значило слово "большевик" в его времени, сколько крови за ним стоит, сколько лагерей, расстрелов, сломанных жизней. Он видел у Басова за столом этих людей — Гришу, Анну, Доктора, самого Тимофея Ефимовича — и знал, что многие из них, если доживут, окажутся по ту или эту сторону колючей проволоки, и неизвестно ещё, какая сторона страшнее.
И ещё знал, что значит каторга сейчас. Не в книжках, а наяву. Шкворень рассказывал: кандалы, этапы, вши, побои, Нерчинск, Акатуй, Кара. Люди, гниющие заживо в рудниках. Попасться — значит пропасть. А если попадётся он, Вадим, — человек без прошлого, с чужим паспортом, — то пропадёт наверняка.
Но с другой стороны...
С другой стороны, кто он здесь без них? Человек ниоткуда. Без родни, без друзей, без связей, без прошлого. Работу ему дал Кравцов — но к Кравцову его привёл Ветлугин. Паспорт ему достался из казённого сундука — но взять его предложил опять таки Ветлугин. Из тайги он вышел — с Ветлугиным. Если бы не Лев Аркадьевич, он, Вадим, до сих пор блуждал бы по эвенкийской тайге, или сидел бы сейчас в иркутском жандармском управлении, а может даже давно лежал в земле. Ветлугин и его товарищи были единственными людьми в этом мире, на которых он мог хоть как-то опереться.
Оттолкнуть их — значит остаться совсем одному. А отказ они могут истолковать и иначе: чужой, непонятный человек, знающий слишком много, — а вдруг провокатор? О провокаторах в слободке говорили с такой ненавистью...
И ещё одно. Если он застрянет здесь надолго — может быть, навсегда, — то впереди его ждёт такое, о чём не хотелось даже думать.
Через шесть лет — война. Первая мировая. Россия вместе с Англией и Францией, против Германии, Австро-Венгрии и Турции. Миллионы убитых. Газовые атаки, окопы, вши, голод. Россия втянется в неё ради союзнического долга, ради проливов, ради славянских братьев на Балканах — и не получит ничего. Ничего, кроме двух миллионов погибших солдат, развалившейся экономики, хлебных очередей в Петрограде и озлобленных, вооружённых, смертельно уставших от войны людей. Победы она не дождётся: выйдет из войны раньше, подписав позорный мир, отдав немцам Украину, Прибалтику, Польшу.
Потом — 1917 год. Февраль, царь отречётся. Октябрь — те самые большевики, которых сейчас сто человек на всю страну, возьмут власть. Потом — Гражданская война: белые, красные, зелёные, чехи, японцы, Колчак, — и Сибирь станет одним из главных её полей. Голод 1921. Нэп. Коллективизация, раскулачивание, эшелоны с семьями вроде Язэпа Ковалевича, идущие на север. Голод 1932-1933... Потом — Вторая мировая, Великая Отечественная. Двадцать семь миллионов погибших...
Фронт до Красноярска не доберётся — слишком далеко. Но станет глубоким тылом. Сюда, на берега Енисея, повезут эшелонами раненых, в школах и больницах развернут эвакогоспитали. Сюда эвакуируют заводы из европейской части страны — станки будут разгружать прямо в снег, в чистое поле, и запускать под открытым небом, пока над ними возводят стены. Приедут тысячи беженцев, тысячи сирот...
Всё это будет. И ему, если он не вернётся, придётся это прожить весь этот кошмар и дай бог, если переживёт живым и в добром здравии. Андрею Петровичу Сомову, 1872 года рождения, в 1914 году будет сорок два, в 1917— сорок пять, в 1937 — шестьдесят пять. По документам. А на самом деле — меньше, гораздо меньше.
Но это всё будущее. А сейчас нужно пережить настоящее. И для этого главное — не выделяться. Быть как все. Не быть одиночкой, на которого все косятся. Иметь своих.
Он медленно пошёл назад, к Воскресенской, свету фонарей, и к тому времени, как дошёл до своей комнаты на набережной, решение было принято.
На следующий вечер он сказал Ветлугину:
— Я согласен. Но с одним условием. Никаких бомб, никакой стрельбы, никакого террора. Я инженер, Лев Аркадьевич. Могу помочь с картами, расчётами, перепиской. Могу учить рабочих грамоте и арифметике. Могу давать деньги — у меня их осталось достаточно. Но если нужно будет пролить чью-то кровь —это без меня.
Ветлугин посмотрел на него долгим взглядом и протянул руку.
— Нам и не нужна кровь, — сказал он. — Нам нужны умные головы. Ваша — как раз из таких.
Зима выдалась долгой, морозной, снежной. Енисей замёрз в начале декабря, и по льду, по накатанным санным дорогам, потянулись обозы. Город утонул в сугробах. По утрам над крышами поднимались ровные столбы печного дыма, и морозный воздух звенел от колокольного звона, скрипа полозьев и окриков извозчиков.
Вадим жил размеренной, почти спокойной жизнью.
Днём — контора, чертёжная, планшеты, арифмометр, журналы. Вечером — то Кравцов с его картами и рассказами, то Басов с самоваром и пельменями, то собрания в слободке, внутри тёмной горницы, за плотно занавешенными окнами, где Гриша читал вслух "Пролетарий", а Ветлугин объяснял рабочим, как устроено государство. Сам Вадим вёл кружок — учил десяток молодых слесарей и токарей из мастерских арифметике и начаткам геометрии. Ученики оказались толковыми, жадными до знаний, и, глядя, как они, сопя и высунув языки, решают задачки про площадь треугольника, Вадим чувствовал что-то похожее на счастье.
Постепенно у него появились знакомые и помимо подполья.
В городской публичной библиотеке он познакомился с библиотекарем — тихим старичком в потёртом сюртуке, который знал наизусть, кажется, каждую книгу на полках и с горечью рассказывал, как два года назад, в 1906, купец Юдин продал свою знаменитую библиотеку — восемьдесят тысяч томов — американцам,