Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
В городском музее — заведующим, страстным собирателем древностей, который водил его по залам, показывая каменные бабы, бронзовые ножи, шаманские бубны и мамонтовые бивни.
Но чаще всего он виделся с Анной Рябининой.
Началось это странно. Однажды вечером, в декабре, у Басова один из рабочих — молодой парень, Петька, — рассадил себе руку о кусок железа, и кровь хлынула фонтаном. Анна была тут же. Пока она доставала бинт, Вадим, не раздумывая, перехватил руку парня выше раны, пережал артерию пальцами, приподнял, велел держать — и всё это быстро, чётко, по-деловому, как учили когда-то на курсах первой помощи перед полевым сезоном.
— Где вы этому научились? — спросила она потом удивлённо, когда рана была перевязана, а Петька, бледный, с перекошенным лицом, сидел на лавке и пил водку, которую ему поднёс Басов.
— В тайге, — ответил Вадим. — В экспедициях. Там врача нет, приходится самому.
— Вы правильно сделали. Очень правильно. Не всякий фельдшер так сумел бы. — Она помолчала. — Вы удивительный человек, Андрей Петрович. Я вас всё никак не могу понять.
— А надо?
Анна неожиданно улыбнулась — впервые за всё время их знакомства. Улыбка у неё оказалась хорошая, тёплая, совсем не похожая на её обычное строгое лицо.
— Надо, — сказала она. — Я, знаете ли, не люблю того, чего не понимаю.
После этого они стали разговаривать — сначала у Басова, потом в больнице, куда Вадим как-то зашёл, чтобы отнести ей книгу, потом на улице, когда он провожал её домой по заснеженным улицам. Говорили о медицине, о книгах, о жизни. Анна рассказывала о больнице — о тифе, о цинге, о детях, умирающих от дифтерии, потому что сыворотки не хватает. Он слушал и думал о пенициллине, об антибиотиках, о прививках, до которых ещё десятилетия, — и молчал.
Один раз, когда она рассказывала о маленьком мальчике, умершем от заражения крови из-за простой царапины, он не выдержал.
— Руки мыть с мылом, да почаще, — сказал Вадим. — После мытья протирать спиртом или раствором карболки. Инструменты кипятить, перевязочный материал прожаривать паром в биксе, края раны смазывать йодом. Всё, что касается раны, должно быть чистым: любая царапина — открытые ворота для заразы.
Анна посмотрела на него странно.
— Это знают, — сказала она медленно. Знают, но... в земских больницах мало кто это соблюдает. Денег нет, времени нет, а главное — не верят. Откуда вы это знаете так уверенно, Андрей Петрович? Будто сами видели, что бывает, если не мыть.
Вадим пожал плечами и перевёл разговор на другое. Но с тех пор, заметил, в больнице Анна стала прожаривать бинты чаще.
Разговор, ради которого Вадим, сам того не сознавая, ходил к Кравцову всю эту осень и зиму, случился в конце января, в лютый крещенский мороз.
На улице было за сорок. Воздух звенел, как стекло, дым из труб поднимался вверх прямыми белыми столбами, птицы замерзали на лету, — он видел на Воскресенской мёртвого воробья, упавшего прямо под ноги. А в кабинете у Кравцова пылала печь, изразцовая, с голубыми узорами, на столе пыхтел самовар, и Ольга Павловна принесла пирог с черёмухой и наливку из ранеток.
Говорили, как обычно, обо всём сразу: о Тунгуске, о письмах, которые Кравцов разослал в Иркутск и Петербург и на которые пока не получил ответа, о предстоящем сезоне, о новых участках на Чуне и Бирюсе. Потом Пётр Никанорович, разгорячённый наливкой, принялся рассказывать о новостях из Европы — он выписывал немецкие и французские научные журналы и читал их с жадностью, будто письма от любимой.
— Немцы, сударь, совсем с ума посходили, — гремел он, потрясая тонкой книжкой в серой обложке. — Вот, извольте видеть, январский номер. Профессор Минковский из Гёттингена — математик, умнейшая голова — прочёл осенью в Кёльне доклад на съезде естествоиспытателей. И знаете, что он утверждает? Что пространство и время — это не две разные вещи, а одна! Единое целое! Четырёхмерный мир! Мол, отныне пространство само по себе и время само по себе обратятся в тени, и только их союз сохранит самостоятельность. Как вам это нравится?
Вадим вздрогнул.
Минковский. Пространство-время. Он помнил это имя — смутно, из университетского курса физики, какой-то популярной книжки, которую листал в поезде. Специальная теория относительности. Эйнштейн. Пространство и время — одно целое. Всё это было в учебниках его времени, — давно доказанное, проверенное, ставшее азбукой. А здесь, сейчас, в январе 1909 года, этим трудам было всего несколько месяцев от роду.
— И это опирается, — продолжал Кравцов, листая журнал, — на работу какого-то молодого человека, служащего патентного бюро в Берне. Эйнштейн его фамилия. Четыре года назад опубликовал статью, в которой, говорят, перевернул всю механику. Будто бы время течёт по-разному для того, кто движется, и для того, кто стоит на месте. Чем быстрее движешься, тем медленнее для тебя идут часы. Абсурд, конечно, — но красивый абсурд, сударь, очень красивый!
Вадим молчал, глядя в огонь.
— Пётр Никанорович, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее. — А если пространство и время — одно целое, как этот Минковский говорит... то нельзя ли предположить, что сильный удар по пространству — ну, скажем, такой, как на Тунгуске, — может повлиять и на время?
Кравцов, уже поднёсший к губам рюмку с наливкой, замер.
— Как вы сказали?
— Ну... — Вадим пожал плечами. — Если это