Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
В кабинете стало очень тихо. Только трещали дрова в печи да тикали часы на стене — старые, в деревянном футляре, с маятником.
Кравцов медленно поставил рюмку на стол. Снял пенсне. Посмотрел на Вадима — долго, пристально, без привычной весёлости.
— Любопытный поворот, Андрей Петрович, — сказал он наконец. — Очень любопытный. Мы с вами всю осень говорили о геодезии, о картах, о переселенцах, о метеоритах. А тут вдруг — время. Человек не там и не тогда. Откуда у вас такие мысли?
— Так, — уклонился Вадим. — Думаю много. Особенно после Тунгуски. Там... там было странное. Компасы сходили с ума. Часы... — он запнулся. — Мне казалось, что часы шли не так, как надо.
Кравцов долго молчал. Потом надел пенсне, тяжело поднялся из кресла, подошёл к книжному шкафу, порылся на верхней полке и вытащил тонкую брошюру в бумажной обложке — потрёпанную, с загнутыми углами, испещрённую карандашными пометками на полях.
— Знаете, — сказал он, возвращаясь к столу, — вы не первый, кому приходит в голову такая мысль. Есть один человек. Профессор Лаврецкий, Арсений Ипатьевич. Физик. Преподаёт в Томском технологическом институте — единственном у нас в Сибири, кроме университета. Учился в Германии, у Больцмана в Вене, потом у Гельмгольца в Берлине. Блестящий ум, сударь. Но — со странностями. Большими странностями.
Он положил брошюру на стол и раскрыл её.
— Три года назад выпустил вот это. Издал на свои деньги в Томске, потому что ни один журнал не взял. "О возможных нарушениях непрерывности пространства и времени при воздействии чрезвычайных сил". Сто экземпляров, кажется. Этот он мне сам прислал, — мы с ним знакомы по Географическому обществу, переписываемся.
Вадим смотрел на брошюру, не смея поверить.
— И что он там пишет?
Кравцов полистал страницы, нашёл подчёркнутое место.
— Если коротко, сударь, — и если я правильно понимаю, а я, признаться, понимаю не всё, — он предполагает, что пространство не есть пустота, а есть нечто вроде упругой среды, ткани, если угодно. Что эта ткань может искривляться, сжиматься, растягиваться под действием огромных сил. И что если на неё обрушится сила чрезвычайная, какой не бывает в обычной природе, — ну, к примеру, падение небесного тела огромной массы, или колоссальный взрыв, или разряд атмосферного электричества небывалой мощи, — то в ней может образоваться... — он нашёл нужную строчку и прочитал вслух: — "...нечто подобное прорехе, или складке, или проколу, сквозь которую становится возможным сообщение между точками пространства и моментами времени, в обычных условиях непреодолимо отдалёнными друг от друга". И что такая прореха, однажды образовавшись, может открываться и закрываться, — периодически, как пульсирующая рана, — пока окончательно не затянется.
Вадим сидел неподвижно. Сердце колотилось так, что, казалось, стук его слышно во всём доме.
Прореха. Складка. Прокол. Открывается и закрывается.
Сиреневый свет над болотом, который Степан видел дважды — оба раза в конце июня. Выжженный круг во мху. Стрелка буссоли на подоконнике в Кедровске, дрожащая и указывающая на северо-восток. Двоящееся изображение в теодолите — будто инструмент смотрел сразу в два разных мира. Круглый просвет в лиловых тучах, за которым чернело ночное небо. Молния.
Кравцов заметил, как изменилось его лицо, и предостерегающе поднял палец.
— Только вы, сударь, не увлекайтесь, — сказал он мягко. — Это гипотеза. Чистая теория, официально ничем не подтверждённая. Когда Лаврецкий выступил с этим в Томске, на заседании физико-математического общества, его, говорят, едва не освистали. Профессора крутили пальцем у виска. Ректор, говорят, посоветовал ему отдохнуть, полечить нервы. Над ним и сейчас смеются. Называют "томским Фаустом".
Он закрыл брошюру и отложил в сторону.
— Хотя, — добавил он задумчиво, поглаживая бороду, — после того, что вы мне рассказали о Тунгуске... Знаете, я написал ему в декабре. Описал всё, что знаю, — с ваших слов. Пока не ответил. Но я думаю, ему это будет очень, очень интересно.
Вадим поднял глаза.
— Пётр Никанорович, — сказал он, и голос предательски дрогнул. — Расскажите мне о нём. Всё, что знаете. Кто он, какой он, где живёт. И... как с ним можно встретиться?
Кравцов посмотрел на него поверх пенсне — внимательно, пытливо, с тем самым выражением, с каким разглядывал когда-то отсчёты теодолита на балконе конторы. Долго молчал.
За окном, в морозной темноте, медленно били часы на соборной колокольне. Десять ударов. Одиннадцать.
— Вот что я вам скажу, Андрей Петрович, — проговорил он наконец, и голос его, обычно громовой, звучал непривычно тихо. — Сдаётся мне, что вы рассказали мне о Тунгуске не всё. Далеко не всё.
И, не дожидаясь ответа, потянулся к самовару и налил им обоим ещё чаю.
Глава 11. Город на перекрёстке
После того разговора о складках пространства Вадим долго не решался снова прийти к Кравцову. Неделю обходил стороной мезонин на Благовещенской, отговариваясь в конторе срочными расчётами, а по вечерам сидел у себя на набережной, глядя на замёрзший Енисей и прокручивая в голове последнюю фразу старика: "Сдаётся мне, вы рассказали не всё".
Не всё. Конечно, не всё. Но и врать человеку, который смотрел