Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
За пять рублей и два фунта табаку, обещанных по прибытии, он взялся довести их до Ангары по старой тропе, по которой каждую зиму ходили купеческие обозы, и дать трёх оленей под поклажу. Ещё за рубль его жена, сухонькая старушка в расшитой бисером парке, сшила им из ровдуги по паре мягких тунгусских сапог — старые ботинки Вадима разваливались, а сапоги Ветлугина и вовсе каши просили.
Девять дней они шли за оленями по тайге.
Савелий вёл их одному ему ведомыми тропами — по водоразделам, по старым гарям, по берегам безымянных речек, — и ни разу не сбился с пути, хотя ни компаса, ни карты у него не было. Ночевали, где придётся. Ели сухари, вяленую рыбу и даже мясо молодого лося, которого Савелий подстрелил из своей древней берданки , — мяса хватило на три дня. Пили чай из брусничного листа и чаги. Вадим рыбачил по вечерам — Савелий отдал ему моток настоящей лески из конского волоса и три кованых крючка, — поэтому почти каждый вечер к ужину у них была уха.
По ночам небо всё ещё светилось странным серебристым светом, хоть и слабее, чем в первые дни.
Савелий говорил мало. Только однажды вечером, сидя у костра и попыхивая трубкой, сказал, глядя на Вадима:
— Ты с той стороны пришёл. Я знаю. Огды тебя принёс.
Ветлугин удивлённо поднял брови. Вадим промолчал.
— Худо, когда Огды людей носит, — продолжал Савелий, выпустив дым. — Он их потом обратно забирает. Не сразу. Когда время придёт. Ты жди. Он придёт.
Больше он ничего не сказал. Ни в тот вечер, ни потом.
К Ангаре вышли на четырнадцатый день пути — к большой старожильческой деревне вёрст на сорок ниже Кежмы.
Вадим увидел её с высокого берега и замер.
Ангара текла внизу — широкая, стремительная, прозрачная до самого дна, такая прозрачная, что даже с высоты видны были камни на перекатах, — и в ней отражалось синее небо. На берегу, вытянувшись вдоль реки в одну длинную улицу, стояла деревня. Избы — большие, крепкие, двухэтажные, сложенные из толстенных лиственничных брёвен, почерневших от времени, с высокими тесовыми крышами, с резными наличниками на окнах, с глухими заборами из плах и массивными воротами под двускатными навесами. Дворы — крытые, как крепости. У каждого двора — амбары на высоких сваях. Огороды, спускающиеся к реке. Сенокосные луга на островах. Лодки на берегу — длинные, узкие, просмолённые. Деревянная церковь с зелёным шатровым куполом и колокольней посреди деревни.
Над трубами поднимался дымок. Мычали коровы. Лаяли собаки. На берегу женщины в длинных сарафанах и платках полоскали бельё, колотя его вальками на мостках, и звуки ударов разносились над водой далеко, гулко.
— Ангарские старожилы, — пояснил Ветлугин, перехватив взгляд Вадима. — Чалдоны, как их тут называют. Их деды и прадеды пришли сюда ещё при Петре, а то и раньше. Народ крепкий, зажиточный, себе на уме. Чужих не любят, но и не обижают, если с уважением. А за деньги — помогут.
Савелий довёл их до околицы, получил обещанный табак, ещё и рубль сверху и, не прощаясь, повернул оленей обратно в тайгу.
В деревне они пробыли два дня.
Ветлугин, назвавшись приказчиком енисейского купца, отставшим от партии, поговорил с богатым мужичком, хозяином самого большого двора, — и за неполных пятнадцать рублей они получили баню, ночлег на сеновале, сытный обед из щей, пирогов с рыбой и творожных шанег, а главное — одежду.
Одежда была важна. Вадим понял это сразу, как только вошёл в деревню и поймал на себе любопытные взгляды. Его энцефалитка с капюшоном, его штаны с карманами на бёдрах, даже его тунгусские сапоги — всё выдавало в нём чужака. А чужак в деревне — это разговоры. Разговоры дойдут до урядника. А от него до пристава.
Теперь на нём была ситцевая косоворотка, синяя, в мелкий горошек, подпоясанная шёлковым шнурком с кистями. Суконный пиджак, тёмный, чуть великоватый, с потёртыми локтями. Штаны, заправленные в сапоги, — настоящие кожаные сапоги, смазанные дёгтем, чуть жмущие в подъёме. Картуз с лакированным козырьком. Энцефалитку он свернул и спрятал на дно котомки — выбросить рука не поднялась.
Посмотрев на себя в маленькое мутное зеркальце в избе хозяина, Вадим не сразу себя узнал. Из зеркала глядел бородатый, исхудавший, загорелый до черноты мужик лет тридцати пяти — то ли приказчик, то ли мастеровой, то ли мелкий торговец. Типичный мещанин города Енисейска. Андрей Петрович Сомов.
О том, что случилось семнадцатого июня, в деревне, конечно, знали.
Знали по-своему, по-деревенски, обрастая слухами, как снежный ком. Говорили, что в тот день, поутру, с севера пришёл гром — такой, будто стреляли из пушек, раз за разом, — что в избах дребезжали стёкла и сыпалась с полок посуда, что у кого-то даже лошадь сорвалась с привязи и убежала в лес. Говорили, что видели огненный столб над тайгой. Что потом несколько ночей было так светло, что бабы пряли и шили без лучины. Старухи шептались, что это знамение, Господь гневается и скоро антихрист придёт. Батюшка в церкви служил молебен за молебном.
Вадим слушал, кивал, удивлялся вместе со всеми — и молчал.
Вниз по Ангаре они спустились на паузке — большой плоскодонной барже, гружённой хлебом, мясом и пушниной, которую ангарские мужики гнали на Енисей, к ярмарке. Хозяин паузка, тот самый богатый мужичок, взял их за пять рублей с человека, не задавая лишних вопросов, — деньги, как и обещал Ветлугин, открывали здесь любые двери.
Десять дней плыли они по Ангаре.
Река несла паузок быстро,