Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Молния ударила здесь. Здесь открылась эта... дверь, или как её назвать. Значит, здесь она может открыться снова. Должна открыться. Иначе зачем всё это было?
На вершине стояла тишина.
Те же кустарники, те же валуны, обросшие лишайником, только лишайник местами обуглился, а кусты стланика превратились в чёрные скелеты. Молодой ели, выросшей на месте сгоревшей осины, ещё не было.
Вадим вышел на середину вершины, туда, где когда-то в 2026 году стоял штатив с базовой станцией, остановился, огляделся и закрыл глаза.
Ничего не происходило.
Он стоял так минуту, две, пять. Ждал — чего? Вспышки? Сиреневого света? Грома? Лиловых туч с зелёными прожилками и круглого просвета, в котором чернело ночное небо?
Небо над ним было тусклым, дымным, желтоватым. Пахло гарью. Где-то внизу, в котловине, трещал огонь.
Простояв, наверное, с полчаса, он сел на камень, обхватил голову руками и долго сидел не двигаясь.
Дверь не открылась. И, может быть, не откроется никогда.
Когда он наконец поднял голову, внизу сгустились светлые серебристые сумерки, те самые, при которых можно читать без огня. И в этом странном свете Вадим впервые как следует разглядел то, что лежало в котловине.
Южное болото — тёмные окна воды, кочки во мху, всё, что он видел с этой вершины три недели назад, а точнее, через сто восемнадцать лет, — исчезло под пеленой дыма и пара. Торф горел изнутри, медленно, упорно, и над болотом стоял густой белёсый туман, подсвеченный снизу багровыми отблесками. На склонах окрестных холмов полыхали пожары. В самой котловине частоколом стояли мёртвые стволы — прямо, не поваленные, только ободранные догола, — а дальше, за кольцом холмов, лес лежал радиально, вершинами наружу, как спицы гигантского колеса.
Точно так, как он объяснял Ветлугину у костра.
Туда нельзя было идти ни сейчас, ни завтра, ни через неделю. Горящий торф, дым, удушливые испарения, завалы — верная смерть для любого, кто сунется. Разве что через месяц-другой, когда пожары утихнут и болото остынет.
Вадим долго смотрел вниз, потом снял рюкзак.
Мысль пришла внезапно, ясная и холодная, как родниковая вода.
Вещи из будущего. Нести их дальше, к людям, нельзя — слишком опасно. Случись их увидеть кому-то из этого времени снова, опять могут быть неприятности. Сжечь? Телефон не горит, рация не горит, часы не горят. Утопить в болоте? Болото горит и к воде не подобраться. Остаётся только одно—закопать.
Он выбрал место в трёх шагах от того камня, где когда-нибудь встанет бетонный монолит пункта, у самого края каменной россыпи, где мох лежал толстым мягким слоем. Ножом взрезал дёрн, отвалил пласт мха и принялся рыть — ножом, острым камнем, руками, — пока не углубился на пол метра.
Перебрал ещё раз вещи в рюкзаке. Мёртвый телефон. Рация. Паспорт с цветной фотографией. Таблетки в блистерах. Одеяло из фольги. Зажигалка. Часы...
Их он долго держал в руке. Синий циферблат, красная звезда, царапина у заводной головки, оставленная отцом. Потом расстегнул ремешок положив их к остальным вещам.
И вдруг замер.
В голове что-то щёлкнуло — отчётливо, почти слышно, как щёлкает затвор фотоаппарата.
Истлевший рюкзак под мхом, в трёх шагах от репера, у края каменной россыпи. Внутри — сгнившая рация, сгнивший телефон. Часы, "Восток", командирские, с синим циферблатом и красной звездой, — такие же, как у него на руке...
Такие же?
Нет. Не такие же. Те же самые.
Вадим сидел над ямой, держа в руках рюкзак, и не мог пошевелиться. Мир вокруг поплыл, закружился, как в тот день, когда он очнулся на этой самой вершине после удара молнии.
Это был его рюкзак. Тот, что он нашёл под мхом в две тысячи двадцать шестом году, закопал он его получается сам — сейчас, в 1908.
Но тогда выходило, что он уже был здесь. Был всегда, задолго до того, как родился. Петля, замкнутый круг без начала и конца.
А гильза? Позеленевшая гильза с запиской, забитая пыжом? Её в рюкзаке не было. Пока не было.
Кто положит её туда? Когда? И что будет написано в записке, которую он никогда не сможет прочесть?
Ответа не было.
Он медленно опустил рюкзак в яму. Себе оставил только нож Петровича и фонарик — который спрятал на самое дно котомки, под сухари, на чёрный день. Засыпал яму землёй, уложил сверху пласт мха, разгладил ладонями, чтобы не осталось следов, и долго ещё сидел над этим местом, глядя на мох.
— Я вернусь, — сказал он тихо. — Слышишь? Я ещё вернусь.
Кому это сказал — рюкзаку или самому себе, — он и сам не знал.
Когда спустился, Ветлугин сидел у костра, подбрасывая в огонь сучья, и над котелком поднимался пар.
— Ну что? — спросил он, вглядываясь близоруко в лицо Шаповалова.
— Никого, — ответил Вадим и сел к огню. — Никого и ничего. Ни лагеря, ни людей. Всё сгорело.
Ветлугин помолчал, потом протянул ему кружку с кипятком, заваренным брусничным листом.
— Мне очень жаль, — сказал он тихо.
Вадим кивнул, обхватил кружку ладонями и долго смотрел в огонь. Ветлугин его не тревожил, и за это Шаповалов был ему благодарен.
Потом, когда кружка опустела, Лев Аркадьевич достал из-за пазухи