Герой поневоле - Николай Бирюздин

На площадке было темно, снизу тянуло с кухни, а в доме, где триста лет не было ни одного огня, зажжённого не спичкой, только что горел зелёный свет, и зажёг его в последний раз хозяин дома.

— Собери ещё, — сказал он.

— Соберу. Мне нужны материалы, а их здесь нет. И нужна четвёртая часть, а рецепта её у меня три, и все разные.

— Понял. — Он повернулся и пошёл к кабинету. У двери задержался: — Дощечку не выбрасывай.

* * *

— Оно горело, — сказал я, едва сев на свой камень. — Четыре раза. Ваш прогноз — раз, может, два. Ошиблись в мою пользу.

— В твою пользу, — согласился Теодор. — Я слышал старика на лестнице. Он молчал так, как молчат, когда молчать больше нечем.

— Он молчал минуты три.

— Я считал. — Теодор стоял у стены, и поля шляпы были подняты. — Ты понимаешь, что сегодня было?

— Понимаю. Искра есть, оценка независимого эксперта подтвердилась, метод работает от начала до конца. Не понимаю только, чему вы так рады, — вы ведь всё это знали заранее.

— Знал. Одно дело знать, другое — услышать, как оно вспыхнуло в чужом кабинете. — Он отделился от стены и пошёл. — Теперь слушай неприятное. То, что ты сегодня собрал, — не артефакт. Это доказательство. Оно годно ровно на то, чтобы показать: ты можешь. Пользы в нём нет.

— Спасибо. Я как раз собирался зазнаться.

— Считай сам. — Он остановился напротив. — Камень у тебя был один, и он в трещинах. Кость была одна, и какого она свойства — ты не знаешь до сих пор, тебе просто повезло со светом. Жилы осталось на две ладони. Унимающего нет и не будет: рецептов три, все разные, а рассудить их некому — ни тебе, ни мне. Дом свой ты вычерпал за один день. Что дальше?

Отвечать было незачем, он и не ждал ответа.

— Дальше нужны материалы, которых здесь не купить, — сказал Теодор. — Книги, которых в этом доме нет и никогда не было, — одна на всю библиотеку, и та с дырами в приложении. Нужны люди, у которых можно спросить, что значит слово. И нужен свет, при котором на такого, как ты, смотрят не как на дурачка с дощечкой. Всё это лежит в одном месте. Академия.

— Что такое Академия?

— Училище для дворянских детей с даром, одно на всю империю, в столице. Набирают раз в год по экзамену, учат ремеслу и службе. При ней библиотеки и мастерские, туда же свозят материалы со всех концов, потому что больше их везти некуда. — Он выговаривал это не запинаясь, как выговаривают затверженное. — Кто её кончил, тому подают руку. Кто не кончил, тот после всю жизнь объясняет почему.

Слово лежало у него наготове, и объяснение под словом тоже. Я отметил и это, вслед за «моим временем» и «моими краями». За все ночи он ни разу не сказал, чего хочет для себя; зато всякий раз, когда речь заходила о том, куда двигаться мне, дорога выходила в одну и ту же сторону. Стопка от этого не худела.

— Допустим, — сказал я. — Тогда объясните вот что. Вы сами сказали: для детей с даром. Я безмагический, и весь свет об этом знает — дед прямо велел так и отвечать. С чем я туда пойду?

— С дощечкой, — сказал Теодор. — Собери вторую и увези с собой. Первая сгорела в нужных руках, а вторая догорит в нужных.

— Материалов на вторую у меня нет. Жилы на две ладони, камень в трещинах, кость одна и уже отработала своё.

— Кость не отработала. Сгорела жила. — Теодор качнул полями шляпы. — Проверь, когда доберёшься до второго камня. И вот тебе задача на дорогу, раз уж дорога будет: всё, что ты сегодня сделал, ты сделал на дряни. На мутном камне, на чужом зубе, на швейной проволоке из сундука. Что выйдет на хорошем — не знаешь ни ты, ни я.

— Значит, узнаем.

— Узнаем, — сказал он, и это «мы» он произнёс так же ровно, как всё остальное.

* * *

— Пятого выезжаем, — сказал дед за завтраком.

Ложка у меня остановилась на полпути. Он этого, разумеется, не заметил — он смотрел в кашу.

— Куда?

— В столицу. — Дед положил хлеб на скатерть и придавил ладонью. — Поступать. Экзамены в Академию держат в конце месяца, дорога займёт четыре дня, пять с гостиницей. Письмо я отпишу сегодня.

— Меня не примут. Дара нет, род таков.

— Дара нет, — согласился дед. — Ты им это и скажешь. А потом положишь на стол свою щепку.

Коляска въехала во двор за три дня до отъезда — наёмная, парная, с облезлым лаком на дверцах.

Я увидел её из окна библиотеки и сперва решил, что это уже по нашу душу, только рано. Потом с подножки сошёл человек в дорожном сюртуке и с тростью. Он обернулся, снял с сиденья девочку лет шести, поставил наземь и одёрнул на ней пальтишко — одним движением, отработанным до полного автоматизма. К крыльцу он пошёл, приметно припадая на правую ногу, и трость при этом несла настоящий вес, а не дополняла костюм.

Гостей в этом доме при мне не случалось ни разу. Судя по тому, с какой скоростью ключница пролетела через сени, на ходу стягивая передник, — до меня тоже.

Вниз я успел к самой встрече.

— Отец, — сказал приезжий.

— Мстислав, — сказал дед.

На этом родственная часть у них закончилась. Зато на мне гость отыгрался за обоих: взял за плечи, отставил на вытянутые руки, всмотрелся и притянул обратно.

— Живой. Ну и слава богу. Нам отписали про несчастье — я, признаться, ждал худшего. — Он полуобернулся и подвёл дочь за плечо. — А это моя. Поклонись дедушке. И брату двоюродному поклонись.

Девочка поклонилась дважды, глядя при этом не на нас, а на дом — снизу вверх, на все три ряда окон. Дед посмотрел на неё сверху, и что-то в его лице сдвинулось на волос, не больше.

— Выросла, — сказал дед.

— Растёт, — согласился Мстислав, и на этом слове они с отцом сошлись легче всего.

Голос у него был тёплый, поставленный, и распоряжался он им умело: моё имя за первые пять минут прозвучало четырежды. У нас таких звали переговорщиками и сажали на самых тяжёлых поставщиков. Девочка всё это время держалась за полу его сюртука и смотрела на меня снизу, не мигая.

За обедом стол вёл он. Ключница расстаралась: скатерть подали парадную,